Вернувшись в грузовик, Бесси завела двигатель и включила обогреватель на полную мощность. Поначалу воздух дунул холодом, затем стал жарче, и пока мы ехали по пустому шоссе, ветровое стекло изнутри запотело. Ночь снаружи, сразу за лучами фар грузовика, была черна и бесконечна. Словно глубочайшие глубины воды. Или вид нескончаемой вселенной.
– Мне нужно сделать одну остановку, – сказала она. – Займет всего минуту.
Бесси съехала с главной дороги, свернула влево, потом вправо и затем заехала на гравийную дорогу, ведшую к грунтовке, что, в свою очередь, вывела на подъездную дорожку, где на блоках стоял старый грузовик. В грязи валялись два перевернутых детских велосипеда.
– Я сразу же вернусь, – сказала она.
В ветровое стекло я наблюдал, как Бесси открыла сетчатую дверь дома, тихонько, после чего вошла внутрь. В одной комнате мелькнул тусклый свет, и с одного края ее до другого прошел силуэт.
Сидя в мертвой тишине, я слышал, как у меня в мочевом пузыре шипит и булькает влага. Ясно, что я пренебрег вспомнить что-то весьма элементарное с тех самых пор, как приехал в студию Марши в Предместье. А теперь было уже слишком поздно. Та конкретная река, как и многие другие, обогнала меня. И если я чему-то и учился – у того времени, какое пробыл в Коровьем Мыке, у множества поездок между сушью и зеленью и снова обратно, – то лишь тому, что вода течет, куда хочет течь; сколько ни строй плотину, какую дамбу ни измысливай, вода будет течь в своем собственном темпе и когда захочет, покуда не достигнет своего предназначенья. Подержись лишь чуточку еще, сказал я себе. Уже очень поздно, а эта долгая ночь почти закончилась.
В доме свет погас снова, и несколько мгновений спустя Бесси вновь вышла наружу и забралась в кабину грузовика.
– Все хорошо, – сказала она, мягко прикрывая дверцу. – Они спят.
– Рад это слышать, – сказал я.
Бесси сдала задним ходом с подъездной дорожки и снова выехала на грунтовку. Проехала по ней несколько сот ярдов, затем свернула на гравийную дорогу, ведшую обратно на шоссе. Но тут, не успели мы выбраться в спокойствие гладкого асфальта, она свернула на росчисть и остановилась, а в лучах фар перед нами плыла пыль. Оставив мотор работать вхолостую, она посмотрела на меня.
– Чарли, – сказала она.
– Да?
– Я восприимчива, Чарли.
– Правда?
– Да.
– Я тоже.
– Хорошо. Но сегодня ночью сексом с вами я заниматься не могу. Надеюсь, вы меня поймете.
– Я понимаю.
– Правда?
– Да.
– Хорошо.
Бесси выключила двигатель, затем вновь включила зажигание, чтобы заиграло радио. Возясь с настройками, она стала нащупывать станцию. Раздался скрежет, а потом голос и опять скрежет. На АМ-станции теперь тихо играла кантри-песенка. За окном небо было ясным, а луна поражала. Над ночным покоем вдалеке слышался восторженный стрекот сверчков. Бесси повернулась ко мне. Сквозь ветровое стекло на ее белую блузку рябью теней падал лунный свет, отчего казалось – пусть только в мареве моего собственного ума, – что всю эту сцену выписали четким черным и белым. Чистым черным. Чистым белым. Ничего, кроме неразбавленного контраста чистого света и его отсутствия.
– Это красивая луна, – сказал я.
– И небо чистое, – сказала Бесси.
– Сверчки стрекочут, – сказал я.
– Восторженно, – сказала она.
– Мне расстегнуть пуговицы на вашей блузке?
– Если не возражаете…
– Они ужасно далеки.
– Это не есть невозможное расстояние.
– Не есть. Однако может им быть.
– Чарли?
– Видите ли, несколько часов назад я бы согласился с вами, Бесси. Даже несколько минут назад. Но с тех пор многое изменилось. Произошло много пива. И много вина. Чересчур много марихуаны. И все это лишь добавляет к невыразимой перемене. Жизнь, видите ли, не единственное, что неуловимо…
Бесси извернулась ко мне поближе:
– Делайте, что можете…
– Я стараюсь как могу при сложившихся обстоятельствах. Поверьте, я пытаюсь. Но обстоятельства поистине обескураживают. Рукава моей рубашки с воротничком слишком длинны. А этот рычаг переключения передач, что располагается на полпути между нами, представляется гораздо ближе к вам, чем ко мне. Но я пытаюсь, Бесси. Я честно пытаюсь…
– Вы почти достигли цели, Чарли. Не сдавайтесь.
– Но, Бесси, я… Боюсь, я не могу этого сделать. Просто расстояние слишком велико. И чересчур наполнено смыслом. Слишком уж благоухает метафорой. Если блузка ваша – граница, отделяющая мир познаваемый от мира непознаваемого, и если пуговицы на ней – наши тщетные попытки оставить по себе хоть какое-то наследие, тогда это расстоянье меж нами – эта непреодолимая пропасть между вашими сосками и моими дрожащими руками – наверняка это есть влага, что пропитывает собою самую жизнь. Уж точно не может быть тоньше метафоры для жизненной любви к непознаваемому?
– Моя влага не метафорична.
– Я это ощущаю.
– Она благоуханна. И жизнеутверждающа.
– Но сейчас она не в силах мне помочь, ибо расстояние это слишком вечно. Метафора слишком тяжела. Мне жаль, Бесси. Мне правда жаль…
Разгромленный, я отвел назад руку и обмяк на сиденье. Уныло повесил я голову. Даже луна во всей ее женской славе не могла мне теперь помочь.
