Страна коров полностью

– Другой?

– Изгой.

– Рыжие коровы?

– Верно.

– Что скорбно глядят на других.

– Правильно. И все ж, если посмотреть на все эти поперечные срезы человеческого опыта – на любые поводы для изобретения еще одного мы, – проступает интересная штука. Видите ли, если сама культура есть общий опыт, создающий различные пласты культуры, возникает интересный парадокс…

И тут я перевернул салфетку и принялся рисовать круги на ее обороте. Один за другим рисовал я пересекающиеся трехмерные пласты человеческого опыта, что вносят свою лепту в наши очень личные понятия мы. Круг на круг на круг на круг на круг на круг на круг. Рисовал я непреклонно. Отчаянно я рисовал. Как одержимый, я всеми силами старался выразить бесконечные круги опыта, что составляют богатую культуру общинного колледжа Коровий Мык.

– Это религия Расти… – говорил я и рисовал несовершенный круг: – А это – духовность Гуэн. – Национальность. Раса. Пол. Страстно рисовал я всевозможные совокупности одну на другой, покуда вся салфетка не превратилась в собрание расползшихся чернильных клякс. – Вот это история про темноту, которую нам, бывало, рассказывали родители, – говорил я. – …А это – место на реке, куда отцы некогда водили нас удить рыбу…

И, зарисовав всю ее целиком, я поднял эти пересекающиеся круги так, чтобы их увидел доктор Фелч:

– Вот оно! – воскликнул я.

– Где что оно?

– Круги!

– Какие еще круги?

– Пересекающиеся пласты человеческой культуры. Все они тут. До единого. И среди этих кругов, вот тут, в самой середке, где сходятся все планы, – одна-единственная крохотная точка. Видите ее?

Я ткнул в точку пальцем. Доктор Фелч сощурился, чтоб разглядеть.

– Точка эта – каждый из нас. Среди бесконечных кругов человеческого опыта, видите, каждый из нас – сама по себе культура. Каждый из нас – одиночная культура, потому что нет второго человека, у которого с нами был бы один и тот же опыт.

– Что-то одиноко у вас как-то выходит.

– Для некоторых – возможно. А вот для кого-то это – освобождение…

– Среди однородности современной жизни?

– Да.

– Крохотный оазис в засухе?

– Да. Ибо вода есть всего-навсего собрание влаги, верно?

– Верно.

– Точно так же, как человечество есть всего-навсего пестрая коллекция людей, верно?

– Верно.

– Так не суть ли мы, стало быть, – то множество «я», что составляет мы в КОРОВЬЕМ МЫКЕ? Не сами ли мы суть зеница того ока, где все смыкается, образуя мы?!

– Не знаю… а мы таковы?

– Мы таковы!

– Таковы?

– Да, доктор Фелч, мы таковы!

И тут я сложил салфетку и запихнул ее в карман ко всем остальным.

– Ладно, Чарли. Поверю вам на слово. С учетом того, как уже поздно, мне придется просто поверить вам на слово – в том, что это и впрямь секрет искупления Коровьего Мыка. Что в этом действительно содержится метафорическое значение всего.

Я кивнул.

– Но, Чарли?..

– Да, доктор Фелч?

– Где же чертова еда?!

– Какая еда? Вы про сено в колоде?

– Нет, Чарли, еда, которую вы нам всем сегодня вечером обещали. Мясо без овощей. И овощи без мяса?

– Она на подходе.

– Вся?

– Конечно. Как и со всем остальным в этом мире, тут все дело лишь во времени…

– В отличие от отставки!

– Да.

– И налогов.

– Да.

– И кончины нашего любимого учителя истории.

– Нашего чего?

– Вы не знали?

– Чего не знал?

– Простите, Чарли. Я думал, вы знаете…

– Что знаю?

– Про Уилла… это произошло некоторое время назад… в больнице, где вы его навещали… говорят, все случилось довольно мирно, тихо и во сне…

– Но как это может быть! То есть мы же только что… мы втроем только что… он только что!..

– Простите, Чарли.

– Но!!!

– Чарли!

– Да?

– Чарли, вы… вы, что ли, плачете?

– Нет, разумеется, нет. Конечно же, я не плачу. Я образовательный управленец.

– Вот, возьмите этот носовой платок…

– Но я же не плачу!

Я взял платок и высморкался.

– Я не плачу. Это просто влага, что постепенными приращениями накапливалась многие годы. Влага тысячи рек высвобождается. Влага этих…

Немного погодя доктор Фелч встал, чтобы долить себе в стакан, и я, сидя один за своим столиком, еще раз оглядел весь кафетерий. Дискотечный зеркальный шар отбрасывал кружившие отраженья по теплому залу, и в его вращавшемся свете казалось, что воедино слились все метафоры в мире. Покуда я сквозь алкоголь пялился на мир вокруг, я видел, как из всех углов кафетерия и во все мыслимые стороны летят стрелы. На столе передо мной лежал пластиковый пакетик с застежкой. На стене – флаг. А вдалеке за мокрым баром были шафранный саронг и одинокая скамья на краю вселенной. Гаультерия и эвкалипт. Верные пилюли. Усеченная симфония с ее скрипками и флейтами, тающие ледники и исполнитель на треугольнике, терпеливо стоящий где-то сбоку. Дождь. Река. Звезды. В свете кафетерия – при тусклом неоне туалетной кабинки – я видел все это, хоть и не их отдельные друг от друга образы. Свет бил мне прямо в глаза, а я видел все это смычкой, какую они собою и представляли. Одной кляксой единства, где солнце и луна прекратили друг другу противостоять, а вместе сияли на реку шафрана. Вневременной чередой влаги, текущей по руслам асфальта и ледникам алебастра к совершенному спокойствию, что и есть равноденствие.