Страна коров полностью

– Марша, руки у вас очень опытные. И они, вне всяких сомнений, сонастроены с энергиями вселенной. Я к такому отнюдь не равнодушен, что, я уверен, вы тоже прекрасно сознаете. Кундалини – штука поразительная, и на этом водяном сборище я научился ценить ее. Спасибо вам, Марша, за то, что научили меня такому. И прошу вас, передайте Гуэн, что я благодарен ей за то, что заглянула ко мне в кабинет и пригласила сюда. И за то, что привезла меня сюда в своей желтой двухместной машинке. Пожалуйста, передайте ей, что я не выше всего этого. Но, Марша, еще мне нужно спросить у вас нечто важное…

– Да, Чарли?

– Марша, это вопрос, на который только вы можете ответить.

– Да, Чарли, и каков же он?

– Марша, вы можете мне сказать, сколько времени?

– Времени, Чарли?

– Да, Марша. Вы можете сообщить мне, сколько сейчас времени? Потому что, по-моему, уже очень поздно, а знать это мне нужно настоятельно…

– Нет никакого времени, Чарли. Есть только вечность.

– Да, это я понимаю. Но все равно, не могли бы вы мне сказать, который час? Мне это как бы надо знать, пока не поздно. Я не хочу упустить машину.

– Нет времени. Нет ни будущего, ни прошлого. Есть лишь вечность вселенной и непосредственность настоящего физического мгновенья. Того, что делим сейчас мы с вами. Знайте, пожалуйста, Чарли, что ваш поиск влаги благороден и не будет вотще. Рука у вас тепла и маняща, и она подбирается к роднику моего творенья. В сравнении с космическим экстазом нашего неотвратимого союза, что ж еще вам может быть нужно? Иными словами, что вам за нужда в чем-то временном, вроде времени?

– Но, Марша, мы же сплошь окружены временем. И если не будем осторожны, оно нас минует. Как быстротекущая река. Потому-то нам и нужно ему внимать. То есть – мне нужно ему внимать. Иначе сказать, Марша, скажите мне, сколько времени? Прошу вас. Не будете ль вы так любезны сообщить, нужно ли мне покинуть этот круг уже сейчас, хотя для какого бы то ни было оргазма еще слишком рано и я к тому же еще не полностью подготовился к великолепью грядущего семестра. Марша, прошу вас, сколько времени?

Марша сняла руку с моего бедра.

– Если вы поистине так относитесь ко времени, Чарли, – если вы цените временное больше абсолютного, если вы более склонны платить дань тому, что приходит и уходит, а не тому, что остается, причем остается навсегда, – тогда, вероятно, вам лучше всего покинуть круг немедля. Потому что время и вечность – противоположности. Как любовь и результативность. Или как парадокс и он сам. Едва вы вступите в царство одного, к другому вернуться больше не сможете. Едва вы узрите вечность, Чарли, возврата уже не будет. Поэтому вам, вероятно, следует уйти сейчас, покуда вас не принудило переступить этот вечный порог целиком…

Я благодарно убрал руку с верха ее бедра.

– Спасибо, Марша, – сказал я.

– Намасте, – ответила она.

И вновь присвоив свою руку, я встал из совершенного круга жизни и стал пробираться к двери на оживленную улицу. Когда я покидал темную студию, за спиной у меня легко прозвучал нежный перезвон на двери, провозглашая мой преждевременный уход, а очутившись снова во временном мире ярких огней и холодного воздуха, я ощутил, как на плечи мне вновь навалилось огромное бремя, словно душа моя тяжко перешла от одного духовного состояния к другому: из Миннесоты в Орегон, быть может, или от сиены к оливину.

Снаружи глаза мне ошеломила яркость неона. Суматоха вдоль главной улицы Предместья гомонила и шумела, и когда я вывалился на скрипучий настил тротуара, меня смело толпой, продвигавшейся радостной бурливой массой. Весело мы перемещались по улице все дальше и дальше от двери, из которой я только что вышел, и покуда миновали мы разбухавшие скопища людей и неоновые фасады лавок, я ощущал себя так, словно охвачен экстазом, которого раньше не ведал. Мимо дымных салонов и полуодетых продавщиц, мимо одной вывески за другой, предлагавшей органически выращенные запретные плоды, я ковылял и запинался навстречу противной мне толпе – теряя из виду людей, что влекли меня дальше, – покуда не добрался до самого края вселенной: пустого переулка с пустой скамьей, на которой никто другой не сидел, и вот в этом пустом месте – пустейшем месте на свете – я и сел. Развалившись на скамье, я наблюдал, как мимо толчками неудержимого веселья проходят стаи людей. Теперь уже было очень холодно, и в ночном воздухе я вдруг почувствовал себя недоодетым – тепло студии неизбежно обратилось в холод открытого ночного воздуха. Однако ж в уединенье моего переулка и в одиноком молчанье моей скамьи толпы не обращали на меня внимания. Мир замедлился и пополз. И в тот миг мне показалось, что время действительно подошло к концу. Все краски мира смазались в одну. В идеальном единстве до меня доносились ароматы гашиша, шоколада и корицы. И, сидя там, я ощутил, как на меня наваливается глубокая усталость. Скопленье людей стало единым. Противоречивая какофония превратилась в одинокий звук. Минуты растаяли в едином микрокосме тишины. Свет исчез, и звук погас.

Блаженно я закрыл глаза.