Через три дня, дома.
– Хорас, а тебе не попадался тот комикс? – спросила Ипполита у сына.
– Который? – уточнил он, отвлекаясь от лежащих под елкой подарков.
– Новый выпуск про Оритию Блу. Одиннадцатый.
– Нет. Ты ведь брала его с собой.
– И ты не забирал его из машины, когда я вернулась?
– Нет, – сын мотнул головой. – А что такое, мам?
– Да просто подевался куда-то…
– Ты успела его прочитать? – Хорас бегло оглядел, что ему досталось: коллекционные машинки, целая коробка принадлежностей для рисования, робот по имени Роберт на дистанционном управлении.
– Да, отличный комикс. – Ипполита вымучила улыбку, а сама успокаивала себя: документы в бардачке, все остальное тоже на месте… мало ли куда он мог подеваться. – Жалко просто.
– Ничего страшного, еще один нарисую, если хочешь. – Хорас подхватил игрушечный лондонский автобус и с жужжанием пронес его над головой: получился эдакий двухэтажный космолет.
– Здорово, – сказала Ипполита. – Кстати, а как ты его подписал?
Узнав, что доктор Сьюз на самом деле немец и зовут его Теодор Гейзель, Хорас начал выдумывать себе псевдонимы. Джорджу это не особо нравилось: он считал, что фамилия Берри тоже весьма неплоха, и нет ничего постыдного в том, чтобы ее увековечить. А вот Ипполита защищала право Хораса подписывать свои работы, как ему заблагорассудится.
– Ха Гэ, как и все про «Оритию Блу», – ответил Хорас.
Это сокращение от «Хорас Грин», в честь девичьей фамилии матери. Кроме того, такие же инициалы были у Хьюго Гернсбека, основателя журнала «Удивительные истории».
– Ах да. А я и забыла… – Ипполита облегченно выдохнула. – Ты точно уверен?
– Ну… А что?
– Ничего, ничего, милый.
Она ободряюще улыбнулась, но Хорас по-прежнему смотрел на маму с удивлением. Тут из кухни вернулся Джордж, неся поднос с тремя дымящимися кружками.
– Ну что, кому шоколада?
…С первым же дыханием этой новой жизни я понял, что стал более порочным, несравненно более порочным рабом таившегося во мне зла, и в ту минуту эта мысль подкрепила и опьянила меня, как вино.
На Новый год Руби проснулась белым человеком.
Неудачи преследовали ее с Рождества, и она была готова к худшему. Но к такому… Впрочем, жаловаться не на кого: сама напросилась.
Все началось в Сочельник. Руби работала в «Демарски кейтеринг», фирме по обслуживанию банкетов. В тот вечер она разносила напитки на приеме в большом доме в Рейвенсвуде. Администратором назначили Кэтрин Демарски. Она была младшей в семье и просто обожала грубить всем подряд: зачем подыскивать добрые слова там, где можно обойтись злыми. Руби не любила ее больше всех из Демарски – за лень, за то, что исчезала в самые ответственные моменты.
И вот когда Кэтрин вновь куда-то запропастилась, хозяин подошел к Руби с особым поручением: одному из гостей стало плохо, и он заблевал туалет на втором этаже. Нужно убрать. Вытирать рвоту не входило в служебные обязанности Руби, но и пункта о том, что можно отказывать хозяину, в них тоже не было. Она пошла искать тряпку и ведро.
На пути в туалет случайно наткнулась на Кэтрин Демарски.
– Что это ты тут забыла? – гневно спросила Кэтрин.
Руби показала ведро и объяснила ситуацию.
– Ну так иди убирай и мигом тащи свою задницу вниз.
При слове «задница» глаза у Руби сузились, но она прикусила язык и пошла выполнять поручение.
На следующее утро она посетила рождественскую службу в церкви, потом посидела в закусочной с приятельницами. Вечером у нее в графике стояло очередное мероприятие, и она пошла домой переодеваться, – а в квартире ее ждали полицейские. Вчера, сообщили они, во время приема из хозяйской спальни пропала пара жемчужных серег, и «из надежного источника» им известно, что украла их Руби.
На нее надели наручники, затем отвезли в участок на допрос к детективу Моретти. Тому явно не нравилось работать на Рождество, и свое недовольство он вымещал на Руби. Она же держала эмоции в узде и только отвечала на вопросы, коротко и последовательно. Солгала лишь однажды. Следователь спросил: если не она стащила серьги, тогда кто? Руби ответила, что не знает.
Около шести вечера Моретти запер ее в камере, наказав поразмыслить над раскаянием, и ушел. Спустя пару часов некая добрая душа разрешила ей выйти в туалет и предложила воспользоваться телефоном. Однако звонить Руби не стала: в конце концов, она невиновна, к тому же примешивался стыд. Не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, где она.
Ночь Рождества прошла в участке. Детектив Моретти так и не вернулся. На следующее утро пришел другой следователь и спросил, готова ли Руби во всем сознаться. Она повторила, что ни в чем не виновата. Следователь, пожав плечами, выпустил ее и сказал, что она свободна – пока не вскроются новые обстоятельства.
