«Наконец условились дать Иоанну только в Российской (Московской. — В. Б.) перемирной грамоте имя Царя, Властителя Смоленского и Ливонского; в Королевской же просто Государя (Московского. — В. Б.), а Стефану титул Ливонского».[289]
Странно, но явная ложь подбрасывалась московской державной элитой с откровенной наглостью. Без малейшего зазрения совести всех будущих читателей принимали за отъявленных дураков. Глядите, московиты проиграли войну, умоляли Батория подписать мир, соглашаясь на все, но, оказывается, навязали победителю условия, так противные лично ему. Московиты настолько хитры да умны, а Баторий, в изложении великоросса, настолько глуп и простоват, что позволил московитам заполучить титул царя и даже титул — Ливонского. Не смешно ли?
Послушаем этого же автора, как он себя опровергает:
«Стефан велел кончить переговоры, (и, естественно, продолжать войну. — В. Б.)… видя крайность… не смея ослушаться Государя, Елецкий и Олферьев должны были принять главное условие: то есть именем Иоанновым отказались от Ливонии; уступили и Полоцк с Велижем»…[290]
Таков «Царь Московский» с «Ливонской прибавкой»!
Баторий не собирался с московитами ни шутить, ни играть в «московские игры».
Естественно, каждому читателю должно быть понятно, что подобный «примес лжи» стало возможным запустить в историю Империи только спустя сотни лет после прошедших событий, «сочиняя саму эту историю» и рецензируя материал на государственном уровне, притом имея власть, дабы конфисковать польский экземпляр старинного договора.
Читатель понимает — после третьего раздела Польши в 1795 году, когда Варшава со всеми музеями, архивами и хранилищами вошла в состав России, писать стало возможным, что великорусской душе угодно.
Напомню, еще со времен Петра I, по жесточайшему его повелению, стали вывозить все украинские архивы и сокровища в столицу Московии. А последующие Московские цари усердствовали в этом деле не меньше Петра.
Я не стану излагать материал о дальнейшем внутреннем разбое Ивана IV. Он и далее продолжал убивать, вешать и, попросту, резать простых и знатных людей Московии.
В конце концов и Иван IV, величайший деспот, и, попросту, бандит своего времени, умер в 1584 году, издавая в последние дни своей жизни «нестерпимое зловоние». Московский царь, в прямом понятии слова, вонял перед смертью, как будто вылез из туалетной ямы. На смену «зловонному» Ивану пришел его сын — Федор Иванович, последний в роду московских Рюриковичей. Мы исследуем несколько исторических фактов, неоспоримо имевших место на закате московской династии Рюриковичей.
Как сказывал великий мастер «примеса лжи» Н. М. Карамзин, «царствование жестокое часто готовит царствование слабое». Московская властная элита под словом «слабое царствование» всегда имела чисто московское понятие. Любое московское правление, не принесшее территориальных завоеваний и награбленного добра, признавалось слабым. Мы уже не раз обращали внимание на подобные утверждения. Однако во времена княжения Федора Ивановича произошло такое событие, которое напрочь опровергает весь вымышленный миф о московских царях Иване Грозном и Федоре Ивановиче.
Во все прошедшие времена, как мы помним, вновь заступавший на московский стол князь должен был принести клятву на верность Орде и Наследнику рода Чингисидов, платить ему ежегодную дань, или как «великороссы» называли — «поминки». Как в те последние годы обстояли дела, мастер «примеса лжи» попросту умалчивает, нагромождая в своей «Истории…» массу непотребного словоблудия. Однако в истории остался подтвержденным факт нашествия Крымского хана Казы-Гирея на Москву в 1591 году.
