В далекую эпоху, когда мутации, должно быть, происходили куда чаще и куда самопроизвольнее, нежели сегодня, человеческий род, прежде чем решительно устремиться по стезе твердого и непроницаемого, сбросил со своего древа прозрачную ветвь, носительницу полупрозрачных существ весьма схожего с нами телосложения — с той поправкой, что они были снабжены двойной дыхательной системой, жаберной и легочной, так что, даже сделав выбор в пользу жизни в воде, они оказались в совершенстве приспособлены к земноводному существованию. Незаурядных во всех отношениях, их тем не менее трудно обнаружить: пользуясь своей прозрачностью, чтобы внезапно исчезнуть в толще родной стихии, эти великолепные самцы от двух с половиной до трех метров в длину, весом подчас более двухсот килограммов, зачастую плавают в одиночестве на глубине и лишь изредка, когда приходит пора нереститься, поднимаются на поверхность. И тогда их можно заметить в окружении роя самок, что прозябают поближе к планктону и в среде которых их присутствие порождает разительные перемены, — пусть они и довольствуются тем, что после нескольких прикосновений оплодотворяют весь гарем скопом, оставляя текучей стихии тучную струю схожего с сиропом напитка.
Эти самцы, часто неистовые — утверждают, будто они нападают, чтобы им поживиться, на свое собственное потомство, — оказываются, впрочем, весьма чувствительными к красоте самок рода человеческого, словно тайна, связанная с секретом их анатомии, непреодолимым, ни с чем не сравнимым образом влечет их к себе и побуждает пускаться во все тяжкие, лишь бы попытаться в нее проникнуть. И посему в знойный сезон по соседству с Великим островом нередко можно видеть, как один из них всплывает на поверхность и тут же, набравшись храбрости, выбирается на пляж, где ласкам первых солнечных лучей бесстыдно отдаются купальщицы в костюме Евы. Что приводит к всеобщей панике и повальному бегству, так что наш вторгшийся захватчик остается не у дел, созерцая, как ускользает столь вожделенная добыча, которую из морских просторов он, должно быть, уже несколько дней как выявил и отобрал из всех остальных, питая своими грезами ту особую разновидность страсти, что у нас способна разродиться грандиозным скандалом. Только и остается, что вернуться в родную стихию, неуклюже, ибо вертикальное положение и ходьба не слишком им привычны, и он уносит с собой в лоно вод горький вкус разочарования, чреватого самыми чудовищными бесчинствами.
К тому же, зная об их роковой привязанности, прельщенные щедростью обещанной Царицей награды рыбаки каждый год пускаются в пору нереста на ловлю этих стекловидных самцов, выходят в море на тех быстроходных суденышках, о которых я уже упоминал, разжившись несколькими девушками, отобранными среди самых умелых пловчих; препоясав леской вокруг талии, их одну за другой спускают за борт. И хрустальники, сплывающиеся подчас издалека на щекочущий им ноздри запах женской плоти, не колеблясь поднимаются из глубин, чтобы броситься в погоню за подсадной добычей, каковую, сжимая в неистовом объятии, стремятся увлечь за собой, дабы ею сполна насладиться, во мглу морской пучины.
Рыбак разматывает лесу, дожидаясь, пока хрустальный человек получше заимеет наживку, надежно втянется в свое предприятие, и тогда медленно, осторожно — здесь важны навык и сноровка, — короткими, тщательно подогнанными по ритму рывками, которые способны навести налетчика на мысль, что добыча норовит от него вырваться, подтягивает его к борту своего бутра. Если приключение подзатянется, есть риск, что оно станет для женщины роковым: та, пусть и опытная ныряльщица — они таковы с рождения, — часто оказывается, когда парочку вытаскивают на поверхность, в самом что ни на есть пиковом положении. Но хрустальный человек все еще слит с нею всеми фибрами своей плоти и ни за что не хочет разниматься. Так что нет ничего проще залучить его тогда в сеть и отбуксировать в порт, пусть для этого и потребуется, чтобы отвлечь хрустального человека в пути, выдать ему все оставшиеся на борту наживки. Оказавшись на суше, ошарашенный своим весом и тем, что должен прибегнуть к запасному способу дыхания, колосс, спотыкающийся, задыхающийся, оказывается пленником толпы, и та не столько толкает, сколько доносит его до царского дворца, где ему предстоит стать любовником Царицы.