Только через несколько секунд оторопелого молчания я поняла, о чем она. Бросила горящие гвоздики на пол и вылила на них весь галлон. Молоко погасило пламя, промочило насквозь ковер и забрызгало мне джинсы. Невеста взлетела на несколько дюймов над полом, словно боялась, что молоко испачкает ей платье.
– Извини, – выдохнула я. – Я нечаянно…
– Ничего страшного. Все равно я это платье терпеть не могу. Я ведь даже не в нем умерла. – Она опустила взгляд вниз, на свое длинное белое тело. – Я умерла в ночной рубашке.
Что на это ответить?
– Красивое платье… было.
– Уродство. Я была самой первой невестой, понимаешь? Это потом уже догадались, что кружев можно и поменьше изводить. В сущности, я была просто предвестницей. Уроком, который должна была усвоить следующая невеста.
– Что с ней случилось?
– Ничего хорошего.
Я сидела на корточках в луже молока, в которой валялись обгоревшие цветы, но шевельнуться не смела.
– Спасибо, что пришла, – сказала я. Это прозвучало слишком торжественно – как будто я обращаюсь к гостье, явившейся ко мне в дом на самое унылое в мире чаепитие.
– Долго же ты меня вызывала. – Она потрогала пальцами лужу молока. – В следующий раз попробуй виски. Правда, у моего мужа от него вечно воняло изо рта, зато в стакане оно светится как драгоценный камень. Мне всегда хотелось попробовать.
– Почему ты захотела поговорить со мной?
– Я знала твою бабушку. В Сопредельных землях. Мы были подругами.
Алтея!
– Она не настоящая моя бабушка.
– Неважно. Она попросила меня рассказать ей мою историю. Я даже не знала, что у меня есть история.
– Ну, это она не из дружелюбия. Она крала эти истории и делала на этом деньги.
В ее голосе прорезалась хищная нотка.
– Одно другому не мешает.
Она заколыхалась и отплыла в сторону, затем вернулась. Казалось, что мыслями она уже где-то далеко. Да так оно, наверное, и было. Может быть, она умеет разделяться надвое, натрое, на десять частей. Заставляет мигать фонари на Бродвее, проносится свистящим вихрем по Второй авеню и в то же время сидит здесь со мной.
– И это все? Ты хотела со мной поговорить из-за Алтеи?
– Нет. Мне нужно поговорить с тобой из-за Алтеи. Однажды она мне помогла, и этот долг висит на мне тяжелее обручального кольца. Но то, что я должна сказать, не имеет к ней никакого отношения.
Она прикрыла веками глаза – две сияющие лампочки – и как будто вздохнула. И вдруг растворилась в воздухе. Только лампы в коридоре замигали по очереди, словно ее дух пролетал мимо, как воздушный змей. Затем она вновь очутилась передо мной и вперила в меня острый взгляд.
– Я уже забыла, о чем мы говорили, – сказала она.
– Ты хотела мне что-то сказать. – От нетерпения я так стиснула пальцами собственные бедра, что вмятины остались. – Хотела поговорить со мной.
– А-а. – Она задумалась, склонив голову к плечу – так сильно, что наконец голова безжизненно повисла, и я увидела синяки на горле. – Да. Я давно хотела тебе сказать, что тебя преследует призрак. Ты знала?
Сердце у меня мгновенно сжалось.
– Какой призрак?
Она протянула тонкую голубую руку и легонько-легонько положила мне на грудь. Ощущение было жуткое: меня всю пронзило холодом до костей.
– Призрак внутри, призрак снаружи… Как ты это выносишь?
– О чем ты? – Я едва сдерживала дрожь в голосе. – Кто меня преследует? И какой еще призрак внутри? Что ты хочешь этим сказать? Какое это имеет отношение к убийствам?
– Я хочу сказать только то, что сказала, и больше ты от меня ничего не добьешься. – Она улыбнулась, делаясь все ярче. Теперь я уже могла пересчитать все ее веснушки и разглядеть щель между передними зубами. – Я могу говорить загадками, если захочу, это привилегия мертвых.
Мне вдруг стало любопытно.
– Значит, ты счастлива? Тебе не хочется… обрести покой?
– Покой? Где? В Сопределье мертвые могли бродить по чертогам Смерти. Могли сидеть за его столом. А если мы умрем здесь, то просто…
– Стоп, – поспешно сказала я. – Пожалуйста.
Некоторых вещей я пока не хотела знать.
– Придет время – сама узнаешь, – холодно сказала она. – А когда оно придет, попробуй стать призраком, если сумеешь. Этот мир намного лучше смерти. Мне здесь ужасно весело. Я сквашиваю молоко. Взбиваю яйца прямо в скорлупе. Выворачиваю наизнанку одежду и кидаю камешки в окно. – Она улыбнулась, и зубы у нее блеснули, словно кусочки обточенного морем стекла. – Здесь меня называют то кошмаром, то галлюцинацией, то проклятием. Они ведь в призраков не верят.
– А об убийствах ты ничего не можешь сказать? Ни намека? Можешь загадками, если хочешь.
– Умирать не так уж страшно, – язвительно проговорила она. – Даже очень приятно, только привыкнуть надо.
Она вся заколыхалась, словно вода в стакане, и начала бледнеть. Когда ее взгляд снова остановился на мне, она была уже совсем тусклой, как лампочка Эдисона. Сквозь ее шевелящиеся губы был виден весь длинный коридор.
– Еще одно. У тебя есть подруга, которая ждет смерти. Есть? – Она не стала дожидаться ответа. – Скажи ей, что я иногда с ним разговариваю. Скажи, что ей уже недолго осталось ждать.
Финч писал любовное письмо. Во всяком случае, он так думал.
