Наконец, Абдулла остановился около небольшой расщелины, ничем не отличавшейся на первый взгляд от множества подобных расщелин, встречавшихся по дороге. «Если хочешь, – сказал он, – пролезь вниз, там увидишь… Только, ради Аллаха, не трогай ничего». Я несколько удивился, что он не сопровождает меня. Мне не хотелось идти одному. Но раз пришел – надо идти. Я нагнулся, посмотрел, и во тьме пещеры ничего не увидел. Чтобы пробраться внутрь, надо было влезть, как в спальный мешок.
Внутри пещеры, когда глаза привыкли к скудному свету, я увидел десятка два скелетов, частью разрушенных, частью сохранившихся. Некоторые из них находились в наклонном положении, полуприслоненные к стене; некоторые сидели, некоторые лежали. Там и сям валялись почти совершенно истлевшие куски тканей. В одном углу собраны были глиняные кувшины, большие и маленькие, целые и разбитые. Вокруг бедер у некоторых скелетов висели пояса. Кожаные кавказские пояса с серебряной насечкой. На полу лежали кинжалы, шашки, старинные пистолеты, женские украшения, почти разъеденный кумган (металлический кувшин) и множество монет. Явилось желание взять хотя бы одну монету, но данное Абдулле слово удержало меня от нехорошего поступка. Тем не менее мне очень хотелось физически прикоснуться к этим останкам. Хотелось просто подержать в руках то, что жило, может быть, триста-пятьсот лет назад. Я взял шашку. Она походила скорее на меч, ее кривизна была слишком мала сравнительно с современной. Но как только я ее взял, истлевшее дерево рукоятки рассыпалось прахом. Из моих рук посыпалась пыль. Это было странно и неожиданно.
Потом я обратил внимание на один скелет, лежавший в самом дальнем углу. По-видимому, это был настоящий богатырь. Его руки были длиннее, чем мои ноги; а череп был никак не меньше солдатского барабана. Меня одолело искушение. Как-то само собой руки потянулись к черепу, я поднес его к свету. Череп был действительно огромный. На темени и затылке сохранилась морщинистая сухая кожа. Поражали совершенно целые зубы, плотно вросшие в челюсти. Я попробовал крепость трехсотлетней человеческой кожи. Послышался сухой треск, кожа отдиралась с трудом. Тысячи мыслей роились в моей голове, когда я держал перед собою череп отдаленного предка Абдуллы.
«Вот под этими костями пробегали искры мыслей. Гнев, радость, уныние, торжество – все это сосредоточивалось здесь, под этими выпуклостями. В этих глазных впадинах сияли глаза. Какие это были глаза?.. Что они видели? На что они любили смотреть?..»
И я вспомнил, как великолепно всходило солнце; я вспомнил, какая нестерпимая радость сжимала мою грудь, когда смотрел я на снеговые вершины… И стало на душе спокойно и легко. Я почтительно опустил череп на землю, которой он принадлежал, и с умиротворенной и радостной душой поднялся наверх, к Абдулле.
Только теперь я узнал, что провел в обществе мертвых не пять, не десять минут (как мне казалось), а около часа. Но я никогда не жалел об этом часе.
Абдулла торопил меня спускаться вниз, в долину, где уже давно нас ожидали с обедом. По дороге я расспрашивал его о происхождении этих общих могил. По его словам, сохранилось предание, что «много, много лет тому назад»…
– А сколько именно лет? – заинтересовался я.
– Здесь был один ученый, он говорил, лет триста или пятьсот… Так вот, тогда посетила наши места моровая язва. Не успевали хоронить, да и опасно было совершать все обряды. Тогда приходилось делать общие могилы… Этот ученый, – продолжал Абдулла свой рассказ, – вел себя ни хорошо, ни плохо. Он хотел показать, что понимает обычаи нашего народа, при старших не садился, не лез рассматривать наших девушек и женщин. Но вместе с тем каждому было ясно, что он разыгрывает роль и делает все это неискренно. Он спал у меня; и вот, ночью, когда мы хорошо поужинали и выпили, он попросил меня, не могу ли я познакомить его с какой-нибудь особой. Он сказал другое слово, но это слово мне стыдно повторить… Мне сделалось ужасно неловко и стыдно за него. Но, с другой стороны, у этого ученого были рекомендации от начальника округа, и я должен был сдержать свой язык. Я постарался превратить это дело в шутку, и, в конце концов, он успокоился и ушел спать…
Абдулла рассказывал не спеша, немного монотонно, не подчеркивая отдельные слова, и поэтому слушать его было одно удовольствие. Жители гор обладают особым даром мелодичной воркующей речи. Разговаривая, он постоянно смотрел вправо и влево, вперед, под ноги, на небо и снова вперед. Таким образом, ничто не ускользало от его глаз. Он часто перебивал самого себя и указывал мне то на коршуна, парящего над соседним селением, то на какие-то едва видные точки – это было стадо коз. Постоянное общение с природой вырабатывает это изощренное внимание ко всему, что происходит вокруг…
