Расстрелы происходили на седьмой версте. Осужденных сажали в вагон и под покровом ночи и конвоя везли – везли на убой. Около невысокого холма ожидали те, кто должен был убивать. Когда расстрелы бывали зимой, ожидающие убийцы приплясывали, шутя дрались друг с другом и бранили мороз и тех, из-за кого они стоят на морозе. Но вот приближался поезд. Осужденные выходили гурьбой и поодиночке. Отстававших подбадривали приклады. Осужденным раздавали лопаты: рыть могилу себе. Иногда старший из убийц ошибался местом, и роющие смертную яму натыкались на едва прикрытые землей трупы. Бывало и так, что изголодавшиеся осужденные не в силах были выкопать себе могилу. Тогда с омерзительной бранью конвойные и убийцы вырывали из их ослабевших рук лопаты и сами принимались за работу:
– Гляди, – говорили они при этом, – вот как надо работать! Эх, вы, дерьмо, – люди…
Над готовой ямой осужденных раздевали догола: к чему одежда? На «тот свет» можно идти и без костюма. При дележе добычи случались ссоры. Какой-нибудь здоровенный красноармеец облюбовал себе брюки из настоящего заводского сукна, и вот – на тебе, радуйся! – их отнимает старший.
Во избежание такого рода скандалов некоторые из расстреливавших не отпускали обладателя костюма от себя:
– Стой здесь, не уходи! Будешь сымать сорочку – мне отдашь, слыхал?
Обнаженных дрожащих людей выстраивали над могилой. Мужчины и женщины, старики и юноши – стояли рядом. Убийцы, не торопясь, – они привыкали быстро к своему ремеслу – становились напротив…
– …Я второй день не ем, – сказал, наконец, Видяин, – прикажите что-нибудь дать…
Эти простые слова, вполне естественные в устах голодного человека, каким-то оскорбительным чудом изменили настроение комнаты. Ведь суд, и расправа, и самое убийство имеют, так сказать, стиль. Стиль этот был нарушен: обвиняемый, от которого ждали слова защиты, обличения, угрозы или мольбы, попросил есть.
– Комендант!
Один из бывших в комнате выступил вперед, к Заурбеку.
– Прикажите отвести Видяина в одиночку при комендантском управлении. Дайте ему обед, чернила и бумагу. А вы, товарищ комиссар, – обратился Заурбек к Видяину, – будьте так добры после обеда присесть за стол и написать все, что найдете нужным в оправдание своих действий.
Когда уводили Видяина, кто-то из присутствовавших остановил его вопросом:
– А позвольте вас спросить, а что если вам предложить перейти к нам? Ведь, говорят, вы хороший оратор? Мы вас устроили бы в отдел пропаганды.
Видяин посмотрел на говорившего, усмехнулся, пожал плечами:
– Что ж, – сказал он, – известно: из мужчины женщину не сделаешь… Почему из красного не сделаться белым?..
Едва только арестованный в сопровождении коменданта и конвойных скрылся за дверьми, Заурбек приказал вернуть коменданта.
– Слушайте, дорогой, – сказал он ему, – вы посмотрите за тем, чтобы Видяина действительно накормили. После обеда выдайте ему бумагу и все такое. Хотя, я думаю, что он, как умный человек, едва ли станет писать… А после этого прикажите дать ему двести палок. Только следите, чтоб насмерть не забили… Завтра утром вызовите фельдшера и прикажите ему зашить рот господину Видяину. Он ему вряд ли понадобится. И в таком виде доставьте его на площадь, к десяти часам утра. Там мы его повесим.
Наступило утро. Воздух был чист и прозрачен. В прекрасной и поднимающей душу близости сияли горы. От реки несся привычный шум, казавшийся простенькой шутливой мелодией. Небо было такое радостное и голубое, что каждый видел, что оно создано для молитвы. На одной из отдаленных улиц, поросших мирной травой, стояли у плетня двое. Она и он.
– Неужели опять в поход? – спросила она, и ее нижняя губка недовольно поднялась вверх, а ресницы опустились и бросили тень чуть ли не на всю щеку.
– Ничего-о-о! – успокаивающе протянул он. – Я опять вернусь, и снова будем целоваться от зари до зари.
– А сейчас ты куда бежишь? Вечно мотаешься, я тебя и не вижу совсем…
– А сейчас, видишь ли, миленькая, я назначен в наряд, на площади будем вешать Видяина. Я быстро вернусь.
– Знаем твое «быстро»… Смотри, суп остынет – сам будешь разогревать!
– Не сердись, не сердись, голубушка… Ой, ой, уже половина десятого, бегу!
И еще раз наскоро поцеловав голубушку, он умчался.
На площади стояло несколько деревьев. Никто еще не знал, на каком именно дереве будут вешать. Но велика, хотя и непонятна, сила предугадывания в человеке: почему-то толпа собралась около древнего гиганта, простершего ветви далеко – во все стороны. Толпа не ошиблась. К десяти часам утра к этому дереву привели Видяина.
…Когда люди любятся, они непременно стремятся найти какое-нибудь укромное местечко: или рощицу, или тенистую аллею, или овраг, или, наконец, если это происходит на балу, парочки уединяются в дальний уголок, под сень какой-нибудь настоящей или фальшивой пальмы.
