…Что он вкладывал, что он хотел вложить в эти простые слова старинного романса? Почему его доля – проклятая? Неужели он, чья голова оценена коммунистами в пятьсот тысяч рублей, он, первый человек в Кабарде, он, собравший две тысячи всадников, готовых ежеминутно жертвовать жизнью, когда так легко уйти в глубь лесов и там, без риска и опасностей, переждать грозу и бурю гражданской войны… Он, рисковавший своей жизнью столько раз, сколько волос на голове самого лохматого горского жида… Он, стрелявший между глаз, глядевших на него в предсмертной тоске… Неужели его доля горькая и проклятая? Неужели он променяет – мысленно променяет, ибо в действительности путь, на котором он стоит, приводит или к победе или к смерти – положение вождя на положение мужа или любовника этой женщины?.. В душе моей поднималось недоброжелательство против Анны Сергеевны. Мне хотелось встать и сказать:
– Оу, Заурбек! Из тех людей, которые за тобою пошли, здесь присутствую один я. Но я один напоминаю о тех, кто идет за тобою…
Но какая-то предательская тоска сжимала мое сердце. Я сознавал, что цену крови и цену любви установить нельзя.
Петербург. Видяин
…Когда гимназистка Нюра и реалист Заурбек расстались в городском саду, она ушла домой, а он направился к той части сада, которая примыкала к дому распевающего романсы учителя. Трудно сказать, что именно влекло Заурбека к учителю. Хотел ли он излить чувства, бунтовавшие в его груди? Или он обдуманно шел к тому, что явилось следствием его объяснения с учителем?.. Как бы там ни было, но, дождавшись ухода Нюриного брата, Заурбек приблизился к окну, откуда все еще раздавалось бренчание гитары.
– Послушайте, сеньор! – крикнул Заурбек, – Эй, вы, Мартын с балалайкой, сойдите-ка на минуту вниз. Нам есть о чем переговорить…
Учитель перегнулся через подоконник. Увидев Заурбека, стоявшего в вызывающей позе, походившего в этот момент на маленького боевого петуха, учитель рассмеялся:
– А, это ты, маленький Дон-Жуан! Что тебе надо?
Три слова: во-первых, «ты»; во-вторых, «маленький» и, в-третьих, «Дон-Жуан», окончательно взбесили Заурбека.
– Сойди вниз, трус поганый, – вне себя завопил Заурбек, грозя кулаком, – или я посмотрю, какого цвета жидкость течет в твоих жилах…
Но учитель не желал принимать боя. Он отбежал на мгновение от окна и вернулся, держа в руках ведро воды.
– Сейчас же убирайся вон, – совершенно серьезным тоном предупредил учитель, – убирайся, не то оболью…
Такого оборота дела Заурбек не предвидел. Он шел с раной в сердце; он испытывал трагический разрыв рассудка и сердца. И вот – ведро воды… Все можно перенести, но насмешку?!
Тот, кто видел кошку, несущуюся в каком-то бешеном беспамятстве по головокружительным карнизам, тот может представить себе Заурбека, в один миг вскарабкавшегося по стене к окну. Учитель еще не успел сообразить, что, собственно, происходит, а Заурбек уже стоял во весь рост на подоконнике.
– Вот тебе, Дон-Жуан! – сказал Заурбек, едва переводя дыхание, но изо всех сил стараясь говорить спокойно.
Ведро воды, предназначенное Заурбеку, окатило учителя. Не всматриваясь в плоды победы, Заурбек спрыгнул с окна и, как говорится в романах, «исчез во мраке ночи».
Однако борьба между учителем и учеником закончилась победой учителя: Заурбека выгнали из училища «в двадцать четыре часа». Возвращаться в таких обстоятельствах домой ему казалось невозможным. Оставаться в городе, где находилось училище, ему было запрещено. Заурбек вспомнил о старшем брате, Хаджи-Мурате, служившем в это время в Петербурге. Туда, в столицу империи, он и поехал.
Когда наша беседа у мамаши касалась города Петра, обычно оживленный и увлекающийся собственными воспоминаниями Заурбек увядал, и слова его делались растянутыми, как резина. Я знаю только, что он намеревался стать поэтом. И так как люди типа Заурбека в поэзии желают быть Пушкиными, точно так же, как в военном деле Наполеоном, он начал с того, что отпустил бакенбарды и зачесал волосы на затылок. В поэтическом отношении Заурбек был одарен.
В одной из последующих глав я приведу его стихи. Однако он ошибался в себе, становясь на путь подражания Пушкину.
В поэзии ему явно не повезло. Несколько колких ответов редакций ужалили его самолюбие и убедили в том, что стихи – не его стихия. Он отказался от карьеры поэта. И все-таки малейшее напоминание о давнишней неудаче приводило его в состояние крайнего и непонятного для непосвященных раздражения. Он, например, ненавидел жгучею ненавистью людей, носивших баки. Однажды он получил письмо, адресованное «Александру Сергеевичу» такому-то (стояла его фамилия). Надо заметить, что дед Заурбека был магометанин, а отец перешел в православие. Правда, как большинство кавказцев, принимавших русскую веру, он был, в сущности, двоевером: и магометанином, и православным. Он носил два имени: магометанское Аслан-бек и христианское Михаил.
