Алтын-Чач, Даут-Хан и Фатимат, чувствуя, что говорят о них, усердно посылали приветы разноцветными платками, бывшими в их руках. Потом Фатимат наклонилась к уху Даут-Хан и сказала ей что-то. Даут-Хан обвила рукой голову Алтын-Чач и передала ей то, что услышала от Фатимат. И все трое оживленно обменялись мнениями, и по радостным лицам было видно, что мнения их согласны. Как раз в это мгновение голова Дины поравнялась с окном, из которого выглядывали девушки.
– Заурбек! – обратилась старшая из них, Алтын-Чач, вопреки всем обычаям: не может девушка обращаться к мужчине, да еще на улице, при чужих людях. Но было в ее голосе и жесте нечто, заставившее всех забыть об обычаях. – Заурбек! Подождите одну минуту!
И вот тот, кто не останавливал коня ни перед каким препятствием, тот, кто проехал, не задерживаясь мимо многочисленных делегаций, ибо считал, что слова этих делегаций стоят не дороже «адыге псятля», – этот человек остановил коня, едва услышав звук девичьего голоса. Повинуясь примеру соседа, остановился и полковник Юрий. А Хабыж, увлеченный красованием перед толпой, проехал несколько шагов вперед.
– Вот он, вот он! – обрадованно заговорили в толпе, указывая на Хабыжа. – Ну и конь! Прямо печь огненная… А сам-то он, должно быть, как махнет, так и голова прочь….
Старшая – Алтын-Чач вынесла Заурбеку букет белых и алых роз. Средняя – Даут-Хан протянула ему бархатный зеленый кисет, вышитый золотом. Когда начала Даут-Хан вышивать этот кисет? Не на другой ли день после исчезновения Заурбека, когда негодующие комиссары обвиняли друг друга, говоря: «Эх! выпустили птицу!». Младшая – Фатимат подарила Заурбеку шелковый черный шнур, которым украшают револьвер. Этот шнур был на Заурбеке в тот день, когда его губы в последний раз сказали: «Вперед!».
Остальные сестры находились в горах, они не могли присоединить свои дары к тем, что принесли Алтын-Чач, Даут-Хан и Фатимат. Но их сердца, наверное, стучали также взволнованно и благодарно, как сердца тех, кто глядел лучистыми глазами в глаза победителя.
Главная встреча представителей народа и города была приготовлена в саду, начинавшемся широкой поляной, сейчас же за окраиной города. Здесь собрался отряд Заурбека, построенный вдоль четырех липовых аллей, служивших границами поляны. Впереди фронта стояли орудия и пулеметы. Впереди орудий и пулеметов – зеленое знамя с полумесяцем и звездой. К приближавшемуся Заурбеку подошел величественный господин, славившийся своим красноречием и умением ладить с какою угодно властью, лишь бы ему оставляли право называться так, как ему хотелось называться, и, как он думал, называться очень лестно.
Господин этот, по происхождению кавказец, носил странный костюм, состоявший из папахи, френча, узких брюк и американских ботинок с гетрами. Эта одежда, отражавшая невыносимую смесь обрывков политических полузнаний, владевших его головой, казалась ему внушительной и достойной. Он озабоченно и немного фамильярно тронул бедро Заурбека, бывшее на высоте его плеча.
Смешно видеть, когда шепчутся по секрету пеший и конный. Трижды смешно видеть, когда не побежденный – нет! – но не принимавший участия в драке озабочен поведением той или другой стороны, только что вышедшей из смертного боя…
– Заурбек! – сказал величественный господин. – Мы сейчас совещались и решили предложить тебе тут же, всенародно, так сказать, провозгласить тебя диктатором Кабарды! Что ты на это скажешь?!
Можно поручиться головой, что величественный господин действительно совещался и, как говорится, долго думал, прежде чем решился порадовать того, в чьей руке зажата была судьба народа, великолепным предложением: «провозгласить диктатором!».
– Думаешь ли ты, – спросил Заурбек с такой гримасой, как будто у него болели зубы с правой и с левой стороны, – думаешь ли ты, что это так необходимо?
– Да, да! Конечно, необходимо! – без колебаний и сомнений ответил величественный.
– А что от этого изменится? – Лицо Заурбека имело теперь несколько ироническое выражение.
Но тот, кто ослеплен собственным величием, всегда рискует оступиться в пропасть, наполненную злорадным и просто веселым смехом.
– От этого ничего не изменится, – с полнейшей серьезностью отвечал пеший конному, размахивая руками, – но зато мы исполним свой долг перед народом и перед тобой…
– А хочешь, я тебя сейчас арестую за то, что ты отговаривал кабардинцев присоединяться к моему отряду? – теперь Заурбек уже не шутил. Его брови сжались, и между ними пролегла морщина, похожая на стрелу, обращенную острием вверх.
Величественный господин попятился.
– Это… это… это недоразумение, – сказал он, наконец.
– Уходи отсюда, – кратко ответил Заурбек и двинулся дальше.
