– Все это мне хорошо известно, – отвечал Заурбек. – Однако я не сомневаюсь, что кабардинцы, вы и я, – мы все исполним свой долг. Разве не отрывается часть моего сердца, когда я вижу, как хоронят в чужой земле моих лучших друзей? Разве не понимаю я, что при такой системе, какая царит здесь, мы все обречены на верную гибель? Но что делать? Ведь положение такое: те, за кем пошел народ, борясь против коммуны, в глазах добровольческих верхов являются подозрительными особами. А те, кому поручено начальством вести за собой народ, не пользуются народным доверием. Народ не дает им бойцов! Главное командование Добровольческой армии подпиливает сук, на котором сидит. Главное командование в таких людях, как Врангель, Покровский, Мамонтов, Агоев и, если хотите, как я, видит своих соперников. Мы у них бельмо на глазу. Поэтому нас расценивают не как народных вождей, какими мы в действительности являемся в борьбе с коммунистами, а как «полковников», «поручиков» и «есаулов». Будь прокляты так называемые «чинопочитание и законность». Подумаешь, как они умны! Против громовых революционных идей, зовущих к новой жизни, они выдвигают чинопочитание и законность!.. О, Господи, Господи! Я только об одном молю Тебя: не дай мне увидеть тот позор, которым непременно закончится эта преступная и глупая игра в генералов и сенаторов…
Молитва Заурбека была услышана.
После ухода командиров полка Заурбек наскоро вымылся, выбрился, как будто куда-то спешил.
И действительно, он сказал, взглянув на часы:
– Сейчас десятый час… Сколько верст до штаба казачьей дивизии?
Никто ему не ответил, потому что никто в точности не знал количество верст до казачьего штаба. Ответов же «на глазок» Заурбек не терпел.
Если бы ему сказали:
– Верст пять-десять…
Он бы непременно спросил:
– Пять или десять?
Если бы ему ответили:
– Скорее пять… А может быть, семь или восемь…
Он опять сказал бы:
– Ты вычислил это расстояние по карте или спросил у местных жителей?
И если бы получил ответ:
– Нет, мне кажется, что будет столько-то верст…
То Заурбек сказал бы громко и ядовито:
– А мне кажется, что тебе не только взвода нельзя поручить, но и пары паршивых гусей…
…Не получив ответа, он спросил:
– А прибыла связь от казаков?
Связь не прибывала.
– Позовите начальника штаба, – приказал Заурбек.
Через несколько минут прибыл начальник штаба, генерального штаба капитан, всегда растерянный, весь в веснушках, рыжий, заикающийся. Ходили слухи, что этого капитана нарочно назначили начальником штаба заурбековской группы – в наказание строптивому Заурбеку.
– Вы позаботились установить связь с казаками? – спросил его Заурбек.
Капитан сразу как-то запыхался, засуетился, вытащил для чего-то блокнот, вооружился карандашом:
– Сейчас пошлю, казаки стоят в Котлубани… Это верст десять-пятнадцать…
– «Верст десять-пятнадцать», – медленно повторил Заурбек. – Сколько лет вы служите, капитан?
Капитан обидчиво молчал. Заурбек поиграл некоторое время пушистой шелковой кистью шнура, подаренного Фатимой, потом сказал:
– Будьте любезны, капитан, возьмите с собой двух всадников и езжайте в Котлубань. Оттуда вы дадите мне знать, что установили связь с казаками и выяснили количество верст до этого пункта…
Капитан уехал, но его донесение прибыло поздно – оно прибыло на следующий день к вечеру (капитан долго блуждал в темноте ночи, а потом искал селение Орловку, куда передвинулись после боя кабардинцы). Заурбек не читал донесения капитана. Заурбека уже не было – было его холодное тело.
После отъезда капитана Заурбек заперся в своей комнате, выходившей окнами в степь. Лампу не зажигал. Быть может, он спал? Нет, сидевшие на балконе слышали тяжелые шаги, заставлявшие скрипеть расшатанные половицы старого дома. Быть может, молился? Тоже нет: ни один правоверный не молится на ходу… Скорее всего, он искал одиночества.
Замечено, что волки перед смертью уединяются. Они уходят в темную берлогу, прячутся от всего, напоминающего жизнь, и умирают – без сожаления к миpу, без единой жалобы, без оскорбительного для волчьего самолюбия стона…
…Заурбек, до известной степени, был волком. Благородным, образованным, знающим себе цену, почти очеловеченным волком. Когда он гневался, его губы оттягивались назад и обнажали свирепые зубы. Когда он играл с детьми, он учил их владеть кинжалом, управлять конем и незаметно подстерегать врага… Но было в нем еще что-то, чего он сам не всегда постигал: он был человеком судьбы…
…В конце августа Приволжские степи пустынны и безотрадны. Холмистая степь выжжена немилосердным солнцем. Даже на дне глубоких оврагов истомленная зноем пыль жадно впитывает влагу, будь то вода или кровь. Надобно бережно обращаться с водой в Приволжских степях: прольешь – не соберешь обратно!
…Не возвращается в жилы и кровь, упавшая на землю.
