Взрыв торпеды на левой скуле авианосца проделал в слабо защищенной подводной части корабля огромную пробоину. «Кага» шел в тот момент со скоростью двадцать пять узлов, и поток воды хлынул в недра авианосца с устрашающим напором. Части переборок не успели задраить, еще несколько смело, и в результате прежде, чем корабль лег в дрейф, его носовая часть осела по самую палубу. Затонуть «Кага» не затонул, но участвовать в бою был уже не способен. Самолеты с него могли сейчас разве что нырять прямиком в волны, а спрямить крен контрзатоплением вряд ли получилось бы – приняв соответствующее количество воды еще и в кормовые отсеки, авианосец рисковал уйти на дно не хуже кирпича. Всего и утешения, что на ровном киле. В общем, ситуация не безнадежная, но за полчаса никак не решаемая.
Нельзя сказать, что японцы оказались довольны случившимся. Скорее, наоборот, они были взбешены, и на наглых подводников обрушилась вся их ярость, воплощенная в глубинных бомбах, заставивших океан содрогнуться. Получилось неплохо, однако немцы вывернулись. Их подводные лодки буквально проваливались в соленую бездну, на предельную глубину и даже чуть ниже, благо немецкие корабелы на совесть потрудились, создавая свои шедевры. Скрипели от чудовищного давления корпуса, сочилась вода сквозь заклепки, грозя выбить их вовсе, но «девятки» выдержали. Да и, откровенно говоря, ярость погони очень быстро сошла на нет. У противника было слишком мало кораблей, а ведь им еще надо было охранять свои плавучие аэродромы. Вдруг поблизости ошиваются еще какие-нибудь подводные нахалы. Словом, не так уж все оказалось страшно, как выглядело на первый взгляд.
Пятьсот четвертая смогла уйти почти сразу. Удачно расположившись под холодным слоем воды, искажавшим картину японским акустикам, ее командир оторвался почти сразу, отделавшись смятым близким взрывом ограждением рубки. А вот Люту пришлось сложнее.
Японский эсминец, командир которого то ли взбесился от урона, нанесенного его самурайской чести, то ли просто не в меру увлекся, вцепился в U-181 не хуже бультерьера. Кроме того, на этом корабле оказался неплохой акустик, упорно поддерживающий контакт с субмариной. Эсминец раз за разом атаковал, сбрасывая порции глубинных бомб довольно точно. В отсеках лодки моряки были полуоглохшими, и не осталось ни одной целой лампочки – полопались от сотрясений. Субмарина отчаянно маневрировала, но оторваться не получалось.
И все же сумрачный тевтонский гений сказал, в конце концов, свое веское слово. После серии близких разрывов из торпедного аппарата лодки вырвался мощный воздушный пузырь. Выстрел, только не торпедой, а примитивным имитатором. Порция сжатого воздуха, немного солярки, масла, очистки с камбуза и прочая дрянь, задачей которой являлось всплыть на поверхность, продемонстрировав всему миру, что наглый фриц наконец отправился на встречу с предками. Такие приемы уже не раз применялись, с переменным, правда, успехом. Вот и сейчас неясно было, купятся ли враги.
Команда подводной лодки замерла, боясь не то что слово сказать или чихнуть – лишний раз вдохнуть поглубже. Остановились винты и, вообще, все, что могло издавать шум. Лодка превратилась в зависшего на глубине и медленно погружающегося стального призрака. Удастся? Нет?
Японцы сбросили еще одну серию глубинных бомб, но, похоже, больше для очистки совести. Десять минут спустя их корабль стал удаляться, направляясь к своей эскадре. Эта новость не вызвала у экипажа немецкой подводной лодки даже намека на ликование – все чересчур устали. Выждав еще немного, Лют направил U-181 на свою базу. Его миссия была завершена, и теперь стоило дать экипажу отдохнуть, а заодно отдать лодку в руки механиков, чтобы те хоть немного привели ее в порядок. Все же бомбежка не могла пройти даром, и повреждения субмарина получила. Ну а потом… Потом, может, и война уже закончится, и немецкие подводники втайне друг от друга надеялись, что это случится до того, как им придется снова выйти в море.
Пока немецкие подводники демонстрировали выучку, храбрость и удачу на море, сверху происходили дела не столь заметные, но от того не менее важные. Там, в небе, прячась за облаками, кружил самолет, которого здесь не могло быть даже теоретически. Однако так уж получилось, что судьба решает по-своему, и в данном случае это коснулось детища фирмы «Фокке-Вульф», причем одного из самых известных ее представителей.
Фокке-Вульф сто восемьдесят девять, метко прозванный русскими союзниками «рамой» за свои необычные, запоминающиеся очертания, стал одной из легенд прошлых войн. Тактический разведчик отличался высокой живучестью, и неудивительно, что именно он, паря над позициями врага, корректировал огонь своей артиллерии, несмотря на зенитное прикрытие. Тем не менее, он не предназначался для действий над морем, здесь обычно применялись гидросамолеты.
