Она боится, когда ей проверяют горло палочкой, потому что ее сразу тошнит.
Боится, что, если родит, растолстеет.
Боится выкидывать мусор, потому что ей кажется, что, когда она зайдет в мусорку, ее запрут с внешней стороны.
Боится, что кто-то напрыгнет на нее из-за угла.
Одна из причин, по которой она стала спать на матрасе на полу, – ее страх, что, если ляжешь на кровать, из-под нее вылезет рука и схватит за ногу.
Она боялась насекомых, особенно тех, у которых много ножек. И других существ с ножками она тоже боялась: вдруг, пока она спит, паук заползет в ухо или нос.
Она боялась смотреть из окна высоких этажей, начиная уже с девятого.
Женя боялась сдавать кровь из пальца и из вены и всё время просила, чтобы медсестра заранее приготовила для нее нашатырь.
Я решил тоже не отставать. До мешка и двухвосток мне, конечно, было далеко, но кое-что и меня пугало.
Я боялся, что меня могут похитить инопланетяне и стереть мне мозг. Наверное, я сериала про Скалли и Малдера в детстве пересмотрел.
Я боялся, что ко мне в окно кто-то ночью заглянет, хотя всё время жил на высоких этажах. Иногда я воображал самые страшные лица, но часто это были какие-то непонятные существа зеленого цвета с большими глазами навыкате. Иногда они напоминали персонажа картины «Крик» Мунка.
Я боялся свиных голов на мясных рынках. Мне казалось, что они могут ожить и отомстить людям. Когда мы с мамой в детстве ходили на рынок, я никогда не заходил в мясной отдел, а всё время ждал ее на улице и не понимал, как мама может ходить среди этих морщинистых отрубленных голов и еще что-то выбирать. А запах там был просто ужасный.
Я боялся, что у меня отключат интернет.
Мне и в шестнадцать лет иногда страшно, когда я ночью лежу в тишине и слышу, как лифт в подъезде останавливается на моем этаже. Когда он едет, я только и думаю: пожалуйста, небо, не на моем этаже!
Боялся, что мама так и не найдет себе любимого.
Боялся собак.
Еще я боялся, что кто-то может подойти со спины и ударить меня, поэтому я часто оглядывался, когда гулял.
В детстве я боялся, что я не родной ребенок. Объявятся какие-то настоящие злые родители-алкоголики и заберут меня у мамы.
Теперь я боюсь, что не смогу до конца быть с Женей и предам ее доверие, но этого я ей не сказал.
– Психологи сейчас бы поржали над нами, – не унималась Женя.
Мне очень захотелось нарисовать Женю. Такую, какая она есть, со шрамами. Я даже подумал, что, если не нарисую, сойду с ума. Надо было всё это выплеснуть на бумагу. Всё, что я сейчас увидел и услышал, настолько меня переполняло, что я мог взорваться.
Она даже не боялась передо мной раздеваться. Мне было очень сложно сосредоточиться, но я впал в какой-то транс и усадил ее в такую позу, чтобы были видны ее эти два шрама. Я рисовал не ее. Я рисовал все шрамы мира. Всю любовь мира. Всё счастье мира сейчас было на моем листе. Я бы не продал его ни с каких аукционов. Женька ни капельки не устала сидеть неподвижно, как будто она была для этого создана. Она привыкла молчать, а молчание и неподвижность – это почти одно и то же. Сохраняется какая-то внутренняя сила, которая и держит в одном состоянии.
Это была не любовь, не дружба, а что-то такое, когда ты хочешь, чтобы это никогда не прошло. От любви можно задохнуться. От дружбы можно разочароваться в людях. Если бы Женя бросила меня через месяц, я бы всё равно был расплывчато счастлив. Как тот цветок, который распускается на закате и цветет одну ночь.
Когда я закончил, она кинулась смотреть. Несколько секунд рассматривала рисунок, ее глаза плавно лазили по бумаге, а я следил за ними. Потом заплакала и обняла меня.
– Я тебя люблю, – услышал я всхлипывание в районе плеча.
Когда я вернулся наутро домой, маман уже не спала и делала кофе. Мне так нравится, как она делает кофе. Иногда мне даже кажется, что это единственная вещь, которая доставляет ей удовольствие. Хотя нет. Есть еще мартини и сериал про какого-то мужика, который обличает врущих людей.
– А, – шутливо проворчала она. – Блудный сын вернулся. Нашел себе молоденькую, старая мать уже не нужна. Эх, видел бы тебя дед!
– А дед – что? Тоже заводил себе молоденьких старушек тайком от бабушки? – обнял я маму и подставил чашку для кофе.
– Уж не знаю насчет старушек. Но когда он по утрам возвращался не пойми откуда, у него было точно такое же лицо, как у тебя сейчас.
– Что вы с отцом решили?
– А мы что-то должны были решить?
– Ну, вы теперь хоть не рычите друг на друга?
– Слишком много чести ему. Рычать я еще буду. Так, поговорили и разошлись. А вот за Алекса тебе надо взбучку сделать.
– Мам, ну ты же видела, как он сбежал, поджав хвост. Он же размазня, разве нет?
– Может, ты и прав. Знаешь, честно говоря, мне все эти проверочные свидания кажутся уже бессмысленными.
– Вот и я про то. Давно пора сказать Нателл, чтобы она не мучила тебя своими мужиками. Если это лучшее, как она говорит, то представляю, какие там у нее остальные знакомые.
Мама взяла свою чашку и переместилась в кресло. Ноги она положила на журнальный столик.
