…Она испуганно вскрикивает и, пытаясь прикрыться, суетливо натягивает на себя одеяло – такое часто видишь в кино; она дрожит, и как раз в этот момент его взгляд падает на такую знакомую плоть… такую пышную… упругую… благоухающую… Сердце просто кровью обливается – какая трагедия! В глазах мерцают синеватые отблески, стальной синевой отливает окаменевшее лицо, презрительная усмешка, холодок по коже… Он достает пистолет, палец ложится на курок, изящное движение, легкий взмах, прицел – бабах! – звучит выстрел. Зеркало за спиной Юй Ичи разлетается вдребезги, сверкающие осколки со звоном рассыпаются по полу, карлик падает. Следователь прячет пистолет в кобуру, не говоря ни слова, выходит из комнаты – ни в коем случае не оборачиваться! – и уверенной поступью покидает ресторан «Пол-аршина». «Прости, прости меня!» – горестно взывает она, стоя на коленях и чуть прикрывшись одеялом, – не оборачиваться, ни в коем случае не оборачиваться! И вот он уже шагает по залитой солнцем улице в потоке людей, все смотрят на него – мужчины, женщины, старики, старухи, в их взглядах – почтительность и страх… Вон одна, похожа на мать как две капли воды, в глазах слезы… «Дитятко, – лепечет она трясущимися старушечьими губами, – дитятко мое…» Девушка в длинном белоснежном платье – по плечам рассыпались золотые пряди – протискивается сквозь толпу, ее глаза под густыми загнутыми ресницами блестят от слез, грудь взволнованно вздымается; задыхаясь, она пробирается через людское море, которому нет конца, и зовет чарующим, полным мольбы голоском: «Дин Гоуэр! Дин Гоуэр!» – но Дин Гоуэр не оборачивается, не смотрит по сторонам, он уверенно идет, печатая шаг, – только вперед, навстречу солнцу, навстречу лучам зари – и в конце концов сливается с алым диском…
На плечо Дин Гоуэра легла тяжелая рука старого революционера. Слившийся в одно целое с солнечным диском следователь вздрогнул и далеко не сразу вышел из образа трагического героя: сердце неудержимо колотится, в глазах – слезы.
– Что за бес, мать его, в тебя вселился? – язвительно поинтересовался старик.
Торопливо вытерев глаза рукавом, следователь смущенно усмехнулся.
После столь бурного всплеска фантазии переполненная печалью грудь, казалось, пошла трещинами, голова тяжелая, в ушах гудит пчелиный рой.
– А ты, видать, простуду схватил, кость собачья! – заключил старый революционер. – Глянь-ка на себя: красный, как обезьянья задница!
Повернувшись, старик извлек откуда-то с кана белую керамическую бутылку с красной этикеткой и потряс ею:
– Сейчас я тебе эту простуду вылечу. Примешь – продезинфицируешься и всю заразу изведешь. Вино – это первейшее лекарство, от тысячи хворей помогает. В свое время я четыре раза переправлялся через реку Чишуй[162] и дважды проходил через городок Маотай. Из-за малярии пришлось отстать от своих, и схоронился я в винном погребе. На улице белые бандиты[163] палят почем зря, страшно, дрожу весь. Выпью-ка, думаю, для смелости! Буль-буль-буль – осушил три чашки в один присест. И не только успокоился, но и духом воспрянул, дрожать перестал. Схватил какую-то дубину, выскочил из подвала, свалил двух беляков, взял одну из винтовок и добрался до армии Мао Цзэдуна. В те времена все пили «маотай» – и Мао Цзэдун, и Чжу Дэ, и Чжоу Эньлай, и Ван Цзясян[164]. У Мао Цзэдуна, как выпьет «маотай», в голове множество гениальных планов рождалось. От его горстки бойцов давно бы ничего не осталось, кабы не «маотай». Так что водка эта славно послужила делу китайской революции. Думаешь, с бухты-барахты она стала национальным напитком?[165] Именно в память об этом! Я всю жизнь отдал революции, и мне грех не выпить чуток «маотай». А этот сукин сын, начальник отдела Юй, норовит вместо «маотай» подсунуть мне какой-то «хунцзун лема», пропади он пропадом!
Старик налил водки в кружку с потрескавшейся эмалью и, запрокинув голову, сделал несколько добрых глотков.
– Теперь ты горло промочи. Чистая «маотай», от первой до последней капли. – Увидев в глазах Дин Гоуэра слезы, он презрительно скривился: – Робеешь, что ли, перед выпивкой? Только предатели и провокаторы пить боятся – опасаются, что, выпив, выболтают свои тайны. Разве ты предатель? Или провокатор? Нет. Чего тогда робеешь? – Он глотнул еще раз, и водка забулькала в горле. – А не будешь, так я и не обижусь! Думаешь, мне добыть немного «маотай» раз плюнуть? Зажимает меня этот троцкист, начальник отдела Юй, сил на него не хватает. Фениксу, что упал на землю, уж не подняться, и тигру на равнине с собаками не совладать!
