Еще один переход, еще один эскалатор. Медленно еду, глаза слипаются. Хочется прийти домой, уснуть, но тут раздаются сверху, в переходе между ветками, крики, хлопки, я поднимаю голову и вижу лежащее тело, но тут эскалатор опускает меня ниже, и переход пропадает из виду. «Нет, там все нормально, разберутся и без меня, к чему геройствовать», — думаю я, но тут же поднимаюсь обратно. В луже крови, не в силах пошевелить ни телом, ни сломанной челюстью, мычит парень, но нельзя сказать, сколько ему лет — лицо в крови. Лежит рядом телефон в кровавых отпечатках. Все произошло так быстро, и так сильно его отделали.
— Боже, — говорю, — ты как, мужик? Лежи, я позову людей.
В кабинке у эскалаторов спит бабка.
— Эй, — стучу ей в стекло, — открывайте!
— Что?
— Там… там человек, весь в крови!
— Где?
— Наверху, в переходе!
— По камерам ничего не вижу…
— И тем не менее он там.
Она лениво поднимает трубку.
— Позовите наряд, тут человека, говорят, избили. Лежит, да? Да, лежит, говорят. Пусть наряд придет, да.
Я вбегаю по эскалатору, и парень все еще лежит. Люди спешат на работу и стараются обходить стороной, бросают взгляды и тут же уводят головы в сторону. Спать мне больше не хочется. Трогать его страшно — боюсь доломать что еще не совсем сломано. Ко мне подходят несколько парней.
— Охренеть, что тут случилось?
— Когда я пришел, он уже таким был.
— Слышь, друг, — говорит ему один из компании, — ты как, соображаешь, говорить можешь?
Тело на полу промычало и пустило струйку крови изо рта.
— А ты ментов вызвал?
— Уже минут десять как жду.
— Мусора.
В переход зашел чернокожий парень в пальто и костюме, но, увидев нас, испуганно развернулся и пошел в обратную сторону.
— Правильно, вали отсюда, черный. Ой, менты идут. Все, чувак, мы сваливаем.
— Счастливо.
Трое молодых людей в форме подошли ко мне.
— Что тут произошло? — усталым голосом спросил меня старший.
— Я услышал шум, а когда пришел, тут был он и лежал.
— Это все? Нападавших не видел?
— Нет. Я могу идти?
— Да, можешь.
Он достал рацию.
— Вызовите бригаду врачей.
Я спустился по эскалатору и поехал домой. На балконе выкурил еще одну сигарету и лег наконец спать.
Прошло еще несколько месяцев.
Концерт был до смерти скучным. Я, как всегда, стоял в вип-зоне и смотрел сверху на музыкантов. Те играли унылую музыку на инструментах, названий которых я не знал, а старики на диванах кайфовали и сосали пиво за двести рублей, самое дешевое. Заказов с них было почти ноль, бармен лениво курил. Я делал в блокнот записи о сегодняшнем дне: если потом не сделать этого, то впечатления будут не такими свежими. Ко мне подскочила официантка Кристина. Ей тоже было очень скучно.
— Че пишешь?
— Ниче.
— Ну и ладно, — показала она мне язык.
— Эй.
— Что?
— Угости сигаретой.
Она вынула тонкую сигаретку и подала мне.
— Спасибо.
Бармен хлопнул меня по плечу.
— Слушай, постой за стойкой, а? Заколебали они меня, пойду у Толика пасту закажу.
Толиком звали нашего повара. Он работал один, иногда со своими сыновьями, на которых много кричал и матерился. Интересно, что дети его были русскими, в то время как сам Толик был бурятом. Отслужил в ВДВ по контракту и после смены в летние дни, если на кухне становилось особенно жарко, готовил без рубашки. На спине его был набит то ли дракон, то ли скорпион. Вряд ли он гордился этой татуировкой. В тех редких случаях, когда у него было хорошее настроение и работы не было, мы садились, курили его тяжелые сигареты и молчали. Я не знал, о чем говорить.
— Сделаю тебя, Ромка, старшим официантом, наверное, — как-то сказал он мне.
По факту эта должность ничего не значила, но было приятно, что хотя бы чего-то я на этой работе достиг.
— Можешь просто повесить мой портрет на доске почета.
— Не, хуй тебе.
Толик вообще не церемонился.
— Толя, а что-нибудь сладкое есть у нас сегодня? — спросил заявившийся на кухню управляющий.
— Сладкий у меня в штанах.
Начальник его, наверное, не услышал. А если и услышал, то не захотел бы отвечать. В один из первых моих рабочих дней я попал почти на тысячу — всю мою зарплату, когда клиенты отказались оплачивать принесенное им колбасное ассорти. Я бегал от управляющего к кухне, не зная, куда деться. Клиенты требовали поскорее выдать им чек и отпустить.
— Мы эту тарелку ждали полчаса. Мы уже и водку выпили всю, зачем она нам теперь?
Я передал это управляющему, тот сказал объяснить Толику.
— Хуй тебе, — орал он, — ты мне, блядь, платить будешь за эту тарелку! Что значит не хотят? Пускай платят, блядь! Ты что, тупой? Тарелка эта твоя сраная тут час уже стоит, я за нее платить не буду, понял?
На кухне что-то грохнуло и зашипело, и повар убежал, матерясь. К счастью, на тот раз меня отмазали, иначе я потерял бы почти всю зарплату за день.
Но это было давно, сейчас я уже приноровился, узнал все хитрости и понял, на каком языке говорить с нашим шеф-поваром. Однажды он спросил меня, что я думаю о новом меню, которым он особенно гордился. Там были слова «смуси» и «криветки», но я не стал его расстраивать. И того, и другого все равно никогда не было в продаже.
