Страницы из дневника полностью

Едва ли можно сомневаться, что первоначально Скоропадский действительно мечтал о Пьемонте^{240}. Но затем — понравилось быть монархом. «Светлость» (о которой догадались после того, как Фердинанд Болгарский приветствовал Павло как «Son altesse serenessime»[63]), сердюки, барон Мумм в качестве посла, венок от Вильгельма на гроб годовалого ребенка-сына, поездка в Германию с царскими почестями — все это вскружило голову, — и первый план «положить Украину к ногам его величества» (Шульгин довольно язвительно в свое время попросил гетмана «уточнить вопрос, о каком величестве идет речь? ведь император германский и король прусский — тоже величества») заменился намерением, так доподлинно определенном в смешном греческом анекдоте: «Я готовлю рыбу для мы, а Яни скушал ее для я». Нелепая мысль — скушать Малороссию «для я» всецело завладела гетманскими кругами, и вот началась «Веселая вдова». Пан Павло забормотал что-то невразумительное насчет «национального вопроса» (на этот бормот ему прекрасно ответил генерал Залесский^{241}: «Эх, Павел Петрович, да что ты смыслишь в национальном вопросе! Твое дело командовать: "К церемониальному маршу!" Это ты знаешь!»), и появилось на свет Божий незаконнорожденное дитя — правое украинофильство, самостийность, построенная даже не на буржуазно-городском, сколько на крупно-землевладельческом укладе. Удивительно, что такую глупость придумал чиновник, коего в Москве, по справедливости, считали умницей, хотя и не без прохвостизма — Игорь Александрович Кистяковский. Московский адвокат, ни слова не говорящий по-хохляцки, он вообразил, что Малороссия может существовать без Севера, сохраняя при этом строй романовской монархии. Большего непонимания придумать себе трудно: подобная идея не могла нравиться даже помещикам, ибо, конечно, среди них «самостийника» днем с огнем не сыщешь, а если какой попадется — то уже форменный идиот. А для низов программа была отвратительна социально и непонятна политически. Ибо украинство имеет некоторые шансы на существование только в качестве двоюродного брата большевизма, радикального течения с социалистическим уклоном, отнимающего у помещиков землю и двусмысленно обещающего грабеж буржуев. Да и тут — оно только переходная ступень к Коммунии, Совдепии, которая, перешибив его революционностью, конечно, рано или поздно отправит Петлюру и Винниченко ко всем чертям. Как можно было не понять, что украинство — такая же революция, как и «черный передел», и что для преодоления революции прежде всего необходимо было «пьемонтизировать» Украину. Вместо этого затевали Державную Украинскую Академию, назначали министров, которые возвращали бумаги, написанные по-русски, «на непонятном иностранном языке» (вроде этого идиота и мерзавца Шелухина, который, прослужив несколько лет при царе членом Одесской судебной палаты, вел переговоры с Раковским^{242} через переводчика^{243}); блестящие гвардионцы, Корнбут-Дашкевич, Щербицкий и другие, и русский-то язык знавшие плохо, ибо привыкли к парижскому argot, вдруг «забалакали на державноi мовi», раздалось требование вернуть из Третьяковской галереи все картины, написанные на украинский сюжет (!!!). Личностей, вроде Петлюры, Винниченки и т.п. каторжан, выпустили на волю и даже начали им делать глазки. Вообще, неисчислима мера глупостей, проделанных этим, извините за выражение, «правительством». Не найдя политического базиса (не фантасмагории, марева, миража) — не нашли и социального. По существу, хлеборобное движение было весьма умно задумано, расчет — на хозяйственного скопидома — верен. Но расчет так и остался в проекте, на деле же были аресты парней (с обязательною поркою), отцы коих являлись организаторами хлеборобных союзов, нелепые конфискации (подольский помещик, который, при помощи немцев, буквально ограбил три деревни, отбирая не только свое расхищенное добро, но прихватывая и крестьянскую «худобу») и т.д., и т.д. Конечно, суровое усмирение восстаний в Киевщине и в районе Екатеринослава было неизбежно, но то, что зря проделывали в местностях вполне спокойных, не только возмутительно, но и глупо. Лучший пример — арест Шуры [А.А.Семенова] — лояльнейшего и спокойнейшего человека. Правда, его скоро выпустили и извинились, но, в конце концов, такие случаи были не единичными. И в результате — вместо создания крепкой власти — какой-то веселый пантомим, под охраной померанского гренадера. А ушел гренадер — и кончился пантомим: пожалуйте в пасть красному зверю. Пишу «красному зверю» вполне сознательно: ибо Винниченко и Петлюра лишь мгновенный переход к большевизму, маленькая заминка на торжественном шествии Лейбы Троцкого (кстати, большевиками уже заняты: Конотоп, Путивль, Сумы, Белгород), ибо стихия, поднявшая Петлюру, та же самая, что большевизм: ненависть к барам.