Население встретило наших восторженно, хотя не так страстно, как в Харькове, где был полный триумф. Гусенко{269}, въехавший [в Харьков] вместе с генералом Май-Маевским, рассказывает, что его автомобиль почти доверху был засыпан цветами, так что трудно было дышать, и голова разболелась от пряного запаха. Люди кидались целовать копыта лошадей, многие рыдали. Этот энтузиазм не удивителен, если вспомнить, что выделывали в Харькове большевики. Чрезвычайка тамошняя, руководимая безумным Саенко, — это верх непревосходимого злодейства. Во дни взятия Харькова погиб полковник Рябцев (Киров){270}, некогда помощник Верховского, с.-р. и неудачный предводитель защиты Москвы от большевиков в 1917 г. Убили его таким образом: к нему явилось несколько офицеров, объявили его арестованным и повели будто бы в тюрьму, а по дороге пристрелили. Это, конечно, самовольный акт некоей организации бывших защитников Кремля в октябрьские дни, и, как всякое самовольство, заслуживает всяческого осуждения. Но, вместе с тем, нельзя не признаться, что Рябцев заслуживает пули — его нерешительность, граничащая с изменой, в свое время была главной причиной московского поражения. В Ростове говорят открыто, что если где-нибудь нам попадется Верховский, то его тоже убьют (и поделом!). Но, кажется, этот господин преспокойно ныне служит у большевиков в тылу, а на фронте встретить его вероятия мало. Другой изменник, Березовский-Оленин, как-то вывернулся. Кажется, ему удалось притвориться, будто бы он фактически не способствовал, но мешал обороне Харькова красными.
Взятие Харькова принесло еще одну смерть — Н.Н.Синельникова, убитого на дуэли братом актрисы Валерской{271}. Валерская — жена Глаголина{272}, державшегося при большевиках ниже всякой критики, устраивавшего какие-то похабные и кощунственные зрелища, дружившего с Чекою и т.д. В день вступления добровольцев Валерская (ранее во всем соответствовавшая мужу) с цветами вышла встречать наших. Н.Н.Синельников подошел к ней и резко потребовал, чтобы она ушла, так как ей здесь не место. Брат Валерской, служивший офицером в наших войсках, тогда вызвал Синельникова на дуэль и убил его. Это возбудило большое негодование в офицерстве — из-за полубольшевички погиб замечательный человек, — и обратило внимание властей на всю эту историю. Глаголин сейчас арестован, идет следствие, но, вероятно, его оправдают[79].
Кстати о театрах: самый унылый трофей харьковской победы — труппа Художественного театра с Книппер и Качаловым, игравшая на гастролях в Харьковском театре и не эвакуировавшаяся с большевиками.
Дурацкая барановская история: ротмистр Баранов{273}, сын знаменитого нижегородского губернатора{274}, крайний монархист, не принимающий сейчас производства, потому что «чин имеет право жаловать лишь Государь Император, а не генерал-лейтенант Деникин», вызвал на дуэль Энгельгардта. Причина та, что, по мнению Баранова, Энгельгардт — автор «Приказа №1». Это совершенно дурацкая сплетня, конечно, но Баранов человек отчаянный, крепко стоит на своем и ничего не желает слушать. На днях Энгельгардт подписал так называемый «Приказ №2» — попытка (впрочем, довольно слабая и жалкая) хоть немного отвратить гибельные последствия подлого сочинения Нахамкеса и Соколова. Но Баранов ничего не желает слышать, вопиет на весь Ростов: «Энгельгардт — убийца тысяч русских офицеров!» и т.д. Положение бедного Бориса Александровича самое пиковое: с одной стороны, он, как офицер, не может отказаться от дуэли, а с другой, конечно, немыслима дуэль человека, занимающего столь ответственный и высокий пост, с обалделым безумцем. Деникин, говорят, распорядился арестовать Баранова, но приказ был потом отменен, отчасти по просьбе Энгельгардта, отчасти по настоянию некоторых сочувствующих Баранову офицерских кругов. В общем — глупо и ненужно.
