сумеем оправдаться за спасенье:
Паденье – гибель – отреченье!
Когда, какой еще ценой?..
Как было б хорошо зависеть от погоды...
Над птичьей головой несутся облака,
им только бы прожить каких-нибудь полгода –
и счастья паводок затопит берега!
Воспоминание о любви
Ты ночью ко мне приходила,
я целовался с тобой,
только когда это было –
и было ли это со мной?
Тот день позабытый, вчерашний,
у времени я украл,
и к краю той горькой чаши,
склонившись, губами припал,
глотая тягучий, и долгий,
и жгучий напиток судьбы,
от встречи с тобой до размолвки,
яд ненависти и любви!
Вкус радости и печали
теперь на моих губах –
как будто те слезы упали,
что плыли в твоих глазах.
Вернется?
Услышишь гудок паровоза,
и сердце забьется в груди:
зазноба твоя из колхоза, –
соседей не разбуди...
Водой ледяной из колодца
умоешься в ржавый рассвет:
неправда, – все это вернется!
Вот только Маруськи все нет...
Где тот паровоз допотопный,
застрявший в хэмптонской глуши,
c гудочком своим одножопным,
что радовал от души?
Альпинистка – моя, скалолазка – твоя
Покоряя за кручею кручу,
Кабарду вспоминаешь, Домбай.
Здесь, конечно, намного лучше:
нету баб, тишина – просто рай!
Никакого от них покоя
на Кавказских хребтах ты не знал,
как за связку хватали рукою,
если сам ты не доставал...
Не успеешь палатку раскинуть,
костерок развести у ручья, –
с двух сторон тебя пьяные Зины
обнимают и группа вся.
Просят: «Ле-е-ешка, ну спой нам Высоцкого!»
Ты гитару срываешь с плеча
и поешь им за Нуравицкого
про любовь, что еще горяча,
как в костре твоем головешка,
что чадила всю ночь до утра.
... Что он знает, твой Гинзбург Мишка?
Вся под снегом лежит Кабарда...
Нету снега в Луизиане,
комарам только нету числа...
Ты назначь на Домбае свидание,
вынь гитару свою из чехла!
* * *
Всех, кого я любил... и убил,
с кем навеки я распрощался, –
никогда я не расставался,
с ними вместе всегда я был!
Всех забыл я их... вспомнил снова
голоса и движение губ, –
тонет в памяти, не утонет
дней ушедших колодезный сруб.
Наклонюсь – и из давней замяти
выплываешь из глубины...
Брошусь вниз! – и в забытой памяти,
наконец, мы с тобою одни.
Calculus of Love
Ты Вирджинию учишь анализу,
а Вирджиния хочет любви, –
от нее завернувшись в два талеса,
на иврите ей шепчешь: «...увы!»
Вся она шоколадного цвета,
ищет твой интеграл по ночам,
вдохновляя тебя как поэта,
его нежно берет «по частям...»
Интегральчик твой скользкий несобственный,
по Нью-Йоркам всего истрепал,
там в Краун-Хайтце все шлялся «по родственникам»
да в Куранте дверями прижал.
...А она, точно черная роза,
распустилась в Хэмптонском саду:
«Мишка, миленький, – капают слезы, –
интегральчик ну как твой найду?»
Птичьих песен распознаватель
Птичьих песенок распознавателя
зебро-финчиками поил,
цепью Марковской перехваченный,
сам, как финчик, в той клетке был.
Зебро-финчики – все красавчики,
пели песенки cразу со сна,
австралийские в перышках мячики,
пестрым зябликам нашим родня.
Ручейками журчали их песенки,
зебро-финчики – не соловьи –
запечатали в нуклеи-вишенки
десять ноток – Поэму Любви:
Буря ли, гром,
дерево – дом,
птичья семья,
песня своя
в нем –
выученная птенцом
рядом с отцом.
(В клетке, где жизнь колесом,
пташкою вспомнишь свой дом?..)
В том подвале, где пели-скакали
с электродами в нуклеях,
что нейронов их вспышки считали
(а мечты их на воле гуляли)
и все песенки расщепляли
в полу-Марковских скрытых цепях.
Райским садом цвела лаборатория:
пол-китайца, румын да индус, –
отгадай-ка силлабу повторную,
на полу прямо спящий француз
из Бордо – а ты думал, откуда? –
потрошил бедным пташкам мозги,
не мечтая понять это чудо,
в микроскоп измерял «что – откуда»,
на свои примеряя с тоски...
А китаец веселый повесился, –
электродики птичкам вживлял, –
лабораторный, скажу, был он Мессия, –
в клетке – Кливленде отскакал,
поступивши в ординатуру –
с птичек денежек не настричь...
Позабыть бы всю эту натуру –
рассчитал всё! Но пташку – дуру,
душу – птичку, ее как постичь?
...Прилетел он в Hyde Park из Бразилии,
в Сан Пауло с Тайваня приплыв,
жизнь в Чикаго искал без насилия,
что-то птичье в нем полюбив
(приговаривал часто: «silly»,
свой китайский давно позабыв).
Мой бедный Альберт Йю,
тебя как оживлю?
Повесился зачем ты, дурачина?
Какая в том была причина?
Америку мечтавший покорить,
в Кливленде, мрачном,
бросил землю рыть...
Практичный, по-китайски прост,
свой бросил, не достроив, мост,
забыв американскую мечту,
под жизнь китайскую свою –
подвел черту.
Мой бедный Альберт Йю,
тебя как оживлю?
