Мои старики меня тоже встретили сияющие от счастья. Когда же они узнали подробно о моих разъездах по Забайкалью, они не смогли скрыть своего чувства гордости. Дескать, вот какой у нас сын!
2 января 1898 года началась лихорадочная работа участников нашей экспедиции в Петербурге. На Исаакиевской площади, в так называемом Мариинском дворце, где обыкновенно происходили заседания Комитета министров и Государственного совета, нам отвели целый этаж. Набрали дополнительный штат статистиков человек в шестьдесят, и вся эта масса людей вместе с нами взялись приводить в порядок и систематизировать груды материалов, собранных экспедицией в течение шести месяцев своей исследовательской работы в Забайкалье.
Большею частью Куломзин сам распределял эти темы среди участников экспедиции; но Головачеву и мне он предложил писать наши монографии на темы, которые мы сами выберем. Я взял тему, которая меня заинтересовала еще, когда я объезжал Забайкалье в годы ссылки, а именно «о формах землепользования в Забайкалье».
Должен сказать, что моя задача оказалась гораздо более трудной, чем я ее себе представлял. Мне пришлось проделать огромную подготовительную работу: перечитать массу документов, составить большое количество сводных статистических таблиц, проштудировать целый ряд статистико-экономических работ, написанных в результате обследований других сибирских губерний. Правда, мне дали в помощь очень сведущего сотрудника и двух опытных статистиков, которые работали под моим руководством не меньше восьми часов в день; все же мне самому пришлось уделять работе двенадцать, четырнадцать, а иногда и шестнадцать часов в сутки.
Мне кажется, что я никогда до того не работал так усердно и систематически, как в тот год. Я снял две комнаты на Петербургской стороне, на заброшенной улице, где я вел поистине затворническую жизнь: я почти не встречался ни со своими друзьями, ни со знакомыми, и испытывал такое чувство, точно я жил далеко от Петербурга, в глухой провинции. Одну комнату занимал я, а в другой работал мой сотрудник и статистики – обе женщины.
Моим главным сотрудником был мой хороший знакомый, Исидор Эммануилович Гуковский, очень интеллигентный человек с хорошим статистическим стажем, социал-демократ, весьма интересовавшийся экономическими вопросами вообще. Он принадлежал к известной в Одессе семье Гуковских, которая выделила ряд выдающихся революционеров. Работая с ним дружно в течение многих месяцев, я его искренно полюбил, так как почувствовал в нем очень хорошего, сердечного человека.
В двадцатых числах мая месяца 1898 года вся подготовительная работа для составления моей книги была закончена, и я засел ее писать с большим рвением.
Я себя очень скоро переутомил непосильным трудом. У меня начались головокружения, случались и обмороки, и я с большим трудом и с глубоким чувством горечи заканчивал последнюю главу своей книги, не раз мысленно посылая по адресу Куломзина далеко не добрые пожелания.
В половине августа я себя чувствовал настолько замученным, что в тот же день, когда я отослал последние страницы своей рукописи в типографию, я выехал за границу лечить свое серьезно расстроенное здоровье.
В Берлине профессор, к которому я обратился за советом, нашел, что я крайне переутомлен и что моя нервная система настолько расшатана, что мне нужен абсолютный отдых в течение по крайней мере двух месяцев.
– Поезжайте в Висбаден, – сказал он. – Это очень спокойное место. Климат там в это время года очень мягкий. Кстати, там вы сможете принимать специальные ванны, которые укрепят ваши нервы.
И я поселился в Висбадене, где я действительно обрел полный покой.
Когда я после шестинедельного пребывания вернулся в Петербург и посетил канцелярию Комитета министров, Петерсон поднес мне экземпляр моей книги и сказал мне несколько лестных слов о достоинствах ее. Я отнесся к этим комплиментам довольно прохладно.
Тут же между нами произошел такой диалог.
– Анатолий Николаевич Куломзин, – сказал мне Петерсон, – очень доволен вашей работой, и он охотно зачислил бы вас в штат канцелярии Комитета министров, если бы вы согласились креститься.
– Не иначе? – спросил я его иронически.
– Вы знаете, – продолжал Петерсон тоном сочувствия, – что в настоящее время принять еврея на государственную службу совершенно невозможно.
– Но стоит мне только креститься, как я стану совершенно другим человеком, не правда ли?
– Конечно, нет, – признался Петерсон, – но что делать, когда власти требуют выполнения этой формальности. Разве вы так религиозны?
– Конечно, нет!
– Что же вас может удерживать от крещения? Для вас этот обряд не должен представлять никаких неудобств. Это вроде того, что вы меняете пиджак на фрак.
Его наивный цинизм и полнейшее непонимание всей низости предлагаемой им мне сделки с совестью меня прямо обезоружили. Я рассмеялся и сказал ему:
– Нет, Николай Петрович, я очень люблю свой пиджак и не променяю его на самый лучший фрак в мире.
Петерсон сильно покраснел и переменил тему нашего разговора.