Моя работа при канцелярии Комитета министров была закончена.
Опять мне пришлось начать свою жизнь в Петербурге сначала, так как за 18 месяцев, которые я работал как участник экспедиции, я совершенно оторвался от той среды, к которой я приобщился и в которой так хорошо себя чувствовал по приезде в Петербург в 1896 году.
Должен сказать, что ни тогда, ни позже я ни на одну минуту не пожалел о том, что я после долгих лет ссылки снова оторвался от живой жизни и посвятил почти два года чисто научным занятиям. Прежде всего, потому, что результаты этих занятий были более чем удовлетворительны. Моя книга была встречена очень благосклонно видными специалистами. В ней находили достоинства, которых я и не подозревал. Известный знаток Сибири проф. Александр Аркадьевич Кауфман написал по поводу моей работы целую книгу, в которой он очень подробно высказывался о научных качествах моего труда, и должен сознаться в своей слабости – отзыв Кауфмана мне доставил большое нравственное удовлетворение.
Во-вторых, влечение к научным занятиям лежало в моей натуре. С самого детства я испытывал постоянную жажду к знанию, и чем старше я становился, тем области этого знания, в которые я старался проникнуть, расширялись. Но в то же самое время во мне росло желание принять участие в святой борьбе за свободу, справедливость и за счастливую жизнь для всех людей.
Как уже известно из предыдущих глав моих воспоминаний, потребность принять участие в освободительной борьбе оказалась во мне сильнее влечения к науке. Но последнее чувство во мне жило и ждало только благоприятного момента, чтобы проявиться. Этот момент наступил, когда я очутился в ссылке в захолустном, сонном Селенгинске, затем позже, когда меня потянуло снова в Сибирь для обследования Забайкалья в качестве участника экспедиции Куломзина. И не раз в последующие годы, когда мрачная реакция воздвигала непреодолимые преграды для такой борьбы, я искал забвения и душевного успокоения в научных занятиях.
Вернуться к этому образу жизни, который я вел в Петербурге после моего возвращения из ссылки, мне было не трудно. Я стал часто посещать своих друзей и добрых знакомых, начал снова бывать на конференциях помощников присяжных поверенных; я записался в члены незадолго перед тем основанного союза писателей. Опять я завязал сношения с некоторыми толстыми журналами и совершенно случайно стал сотрудничать в большой петербургской газете «Петербургские ведомости». На этом обстоятельстве стоит остановиться несколько подробнее.
Редактором и издателем «Петербургских ведомостей» был князь Эспер Эсперович Ухтомский, своеобразный персонаж, который пользовался особым расположением царя Николая II. Принадлежа к аристократической семье татарского или тюркского происхождения, Ухтомский подружился с Николаем II еще с детских лет, когда его еще ребенком возили во дворец, чтобы развлекать юного «наследника». С годами их дружба еще более окрепла, и когда уже взрослый царевич предпринял путешествие на Дальний Восток, то его в числе прочих сопровождал и князь Ухтомский. И этот Ухтомский спас наследника от смерти, когда фанатик японец покусился зарубить его мечом: Ухтомский каким-то чудом смягчил удар. Естественно, что наследник хранил глубокое чувство благодарности к своему спасителю. Понятно поэтому, что Ухтомский мог вести свою газету с большой независимостью. И, действительно, в «Петербургских ведомостях» иногда появлялись такие смелые статьи, каких никакой другой редактор не позволил бы себе печатать.
Ухтомский был, конечно, консерватором, но к некоторым вопросам он подходил весьма либерально. Так, он высоко ценил буддийскую религию, заступался за «инородцев», о судьбе которых царское правительство очень мало заботилось. Особенно Ухтомский симпатизировал забайкальским бурятам, которые почти все были буддистами.
И еще одной особенностью отличалась газета Ухтомского в то время: самые важные отделы – внутренний и иностранный – вели два радикала: Григорий Ильич Шрейдер, впоследствии видный член партии социалистов-революционеров и после революции 1917 года петербургский городской голова, а также Евгений Ганейзер.
Рекомендовали ли меня Ухтомскому названные выше его сотрудники, знавшие меня по союзу писателей, или он узнал обо мне другим образом, но в один прекрасный день он меня пригласил к себе и, побеседовав со мною о Сибири и, в частности, о Забайкалье, предложил мне писать для его газеты о бурятах, о переселенческом вопросе и вообще о том, что я найду важным и интересным. И я охотно принял его предложение, так как его газета представляла собою нечто вроде свободной трибуны.
Так я снова вошел в петербургскую жизнь в качестве писателя и сотрудника нескольких периодических изданий.