Когда я вернулся в Иркутск, я там застал некоторую перемену в настроениях. В обывательских кругах царила тревога. Местным большевикам пришлась по вкусу ничем не ограниченная власть их. Они укрепились и стали исподволь зажимать население в тиски. Участились обыски. Искали якобы оружие, а отбирали у обывателей запасы муки, сахара, чая и так далее. Все же в Иркутске куда легче дышалось, нежели в Петрограде. Иркутские большевики оказались еще настолько терпимы, что, когда мы, вернувшиеся из Петрограда члены Учредительного собрания, созвали крестьянский съезд, они не только его не запретили, не только его не разогнали, но прислали даже своих представителей, чтобы его приветствовать. А между тем съезду предстояло в первую очередь выслушать доклад о том, как и при каких обстоятельствах было распущено Учредительное собрание, на которое крестьяне возлагали столько надежд, ибо оно должно было принять закон о социализации земли, подготовленный в виде проекта партией социалистов-революционеров.
Работа съезда проходила при большом возбуждении делегатов. Как и на предыдущих съездах, речи П.Д. Яковлева производили на крестьян большое впечатление. Выступал и я с докладом на опасную тему о роспуске Учредительного собрания, причем я не мог удержаться, чтобы не осудить неслыханного акта насилия, совершенного большевистской властью над высшим государственным учреждением, скорейшего созыва которого большевики настойчиво требовали, начиная с июля месяца. Боялись мои товарищи, что после моего доклада съезд закроют, но этого не случилось. Он благополучно закончил свою работу, и крестьяне разъехались по домам. Но через несколько дней после закрытия съезда был арестован Яковлев. В тот же, кажется, день осведомленный человек сообщил мне, что большевики собираются арестовать и меня, и что будет лучше, если я на время скроюсь где-нибудь. Встал вопрос, где и как мне укрыться, чтобы не угодить в тюрьму. И тут мне помог мой новый помощник по адвокатским делам, помощник присяжного поверенного Сергей Николаевич Вотинцев. Он был мною приглашен на работу после отъезда Роговского из Иркутска. Тихий, чрезвычайно скромный, он оказался очень способным и добросовестным сотрудником. Близко я его не знал, так как по скромности своей он был очень сдержан. Открылась передо мною его душа в драматические декабрьские дни в Иркутске. Когда начались бои, Вотинцев исчез, объяснил я его отсутствие тем, что суды не функционировали, ни о какой работе в это время никто не думал, и ему у меня делать нечего было. Но, оказалось, что он ко мне не приходил совсем по другой причине: как только большевики захватили власть в Иркутске, Вотинцев примкнул к юнкерам, и, как мне передавали очевидцы, принимал самое деятельное участие в их борьбе против большевиков. Его можно было видеть в самых опасных местах, и, когда юнкера предпринимали свои смелые вылазки, он шел в первых рядах. Не раз он смотрел смерти в лицо, но чудом уцелел и даже не был ранен. Его боевые товарищи удивлялись его мужеству, а когда заключен был мир, он скромно явился ко мне, чтобы узнать, нет ли работы для него. На мой вопрос: «Где вы были, Сергей Николаевич, все это время?» он ограничился ответом: «В юнкерском училище». Кончил этот прекрасный и мужественный человек жизнь трагически: в 1920 году, когда большевики после Колчаковского переворота снова захватили власть в Иркутске, какой-то пьяный солдат зарезал его на улице среди белого дня. Что толкнуло солдата на это гнусное убийство – осталось невыясненным.
Так вот этот Вотинцев, о котором я сохранил самую теплую память, меня укрыл, поместив меня у своего брата, жившего на одной из окраин города Иркутска, в Рабочей слободе, и занимавшего небольшой дом, обособленный от других. Мне отвели маленькую комнату во втором этаже, очень хорошо скрытую от нескромных глаз, и там я отбывал добровольное заключение в течение нескольких недель. Семья брата Вотинцева состояла из него самого, жены его и двух девочек, 8-ми и 13-ти лет. И я никогда не забуду их трогательного внимания ко мне, их непрестанных забот, чтобы мне было удобнее и лучше. Даже девочки окружали меня своими заботами. Вел я отшельническую жизнь: целый день сидел у себя в комнате, и только часов в 8–9 вечера выходил на 15–20 минут погулять по улице, причем старшая девочка неизменно сторожила у калитки, чтобы следить за тем, благополучно ли на улице и чтобы заблаговременно меня предостеречь, если бы она почувствовала опасность.
Прервалась эта своеобразная полутюремная идиллия неожиданным образом. В один прекрасный день к Вотинцеву нагрянул отряд солдат. «Мы должны произвести у вас обыск, – сказал Вотинцеву начальник отряда, известный тогда в Иркутске анархист Патушинский, – не спрятано ли у вас оружие».