Октябрь и ноябрь принесли нам тревожные вести о начатом большевиками большом наступлении и об их победоносном продвижении по Сибири. Чехословацкий корпус к этому времени уже ушел с фронта и держал свой путь на Владивосток, а армия Колчака не выдержала натиска большевиков и поспешно отступала. Почти без боя были сданы Омск, Новониколаевск, Томск, Красноярск. Режим Колчака рухнул к 15 января 1920 года.
Вся Сибирь до Иркутска вновь была завоевана большевиками. Новые волны беженцев разных званий и состояний докатились до Харбина, а коммунистическая власть поспешила воздвигнуть между покоренной Сибирью и не занятым ими еще Забайкальем глухую стену.
Помню, что тяжелые поражения сибирских армий и катастрофическая гибель колчаковского режима и самого Колчака произвели в Харбине потрясающее впечатление. Многие из нас испытывали чувство глубочайшей горечи и в то же время стыда, когда вспоминали, с какой легкостью чехи свергли большевиков на всем пути от Сызрани до Владивостока, и как бесславно освобожденная от советской власти Сибирь была вновь потеряна белыми армиями.
Я пережил эту сибирскую трагедию очень мучительно, так как к горькому сознанию, что многочисленные жертвы, принесенные и чехами и военными организациями во время борьбы их с большевиками, пропали даром, у меня присоединялось и личное большое огорчение: я оказался совершенно отрезанным от своей семьи.
Конец 1919 и начало 1920 годов, таким образом, принесли русскому антибольшевистски настроенному населению Харбина большие волнения и глубокие разочарования.
Не успели мы еще прийти в себя от поразившей нас сибирской трагедии, как в самом Харбине разыгрались неожиданно события, которые коренным образом изменили весь установившийся во всей полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги публично-правовой уклад жизни.
А произошло следующее.
Не то в конце апреля, не то в мае месяце в Харбине вспыхнула всеобщая забастовка. Была она подготовлена и организована коммунистическими элементами, и главное участие в ней принимали железнодорожные рабочие и служащие, но к ней примкнули также рабочие некоторых промышленных предприятий и служащие нескольких торговых учреждений. В день объявления забастовки в Харбине царило необычайное возбуждение. Члены забастовочного комитета разъезжали по городу, разбрасывали воззвания и, останавливаясь в наиболее людных местах, произносили зажигательные речи, призывая всех поддерживать забастовку. Власти, застигнутые врасплох, растерялись и на первых порах бездействовали. Средняя же публика с большой тревогой ожидала, какой оборот примут события. Тревога эта крайне усилилась, когда в связи с забастовкой было совершено убийство. Сын редактора местной газеты «Новости жизни» доктора Чернявского оказался коммунистом и очень рьяно агитировал за забастовку, и на этого агитатора в Новом городе напали несколько русских «белых» и зверски его убили.
И вот этим создавшимся в Харбине тяжелым положением воспользовался Маньчжурский генерал-губернатор Джан-Дзо-Лин (Чжан Цзолин. –
Таким образом, Джан-Дзо-Лин одним ударом уничтожил все публично-правовые преимущества России в Маньчжурии и завладел железнодорожным предприятием, которое стоило Русскому государству огромных денег и которое имело для России необычайно важное значение и стратегическое, и политическое, и экономическое.
Был распущен еврейский демократический Общинный совет, и вместо него учреждено Еврейское духовное общество. Надо, однако, отметить, что во внутреннюю работу культурно-просветительных и благотворительных учреждений, равно как и общественных организаций, китайские власти не вмешивались; свобода собраний оставалась прежняя, и единственным ее ограничением было запрещение говорить на собраниях на еврейском языке (идише). Мотивировалось это запрещение, насколько я помню, тем, что китайские чиновники при желании контролировать речи на идише не смогли бы это сделать, так как никто из них этого языка не знал.