Было уже около одиннадцати часов вечера. Рикша был прав. Начался очень тяжелый подъем, и мы продвигались вперед с большим усилием. В полночь я стал чувствовать сильную усталость, хотя мы шли очень медленно, как полагается при восхождении на очень крутую гору. Остановившись, чтобы немного передохнуть, я спросил рикшу: «Унзен?»
И старший из них, сразу поняв значение моего вопроса, стал мне жестами объяснять, где именно расположен Унзен. Он несколько раз простирал свою руку по направлению одной из ближайших гор и указательным пальцем точно уткнулся в место, где находился курорт. И я понял, что мы еще очень далеко от цели. Мы снова поплелись вперед. В час ночи я почувствовал, что силы меня оставляют. Я едва передвигал ноги, меня мучила жажда. Рикши тоже были измучены и все время так кряхтели, что я с большой тревогой думал, не пристанут ли и они. С глубокой жалостью я смотрел, как тяжело им было толкать свою коляску с моим чемоданом. В половине второго ночи меня обдало тяжелым запахом, распространяемым сернистыми источниками, но в тот момент этот запах мне был милее аромата самых нежных роз, так как он был предвестником того, что Унзен совсем-таки близок. Едва волоча ноги, но радуясь, что я уже у цели, я напрягал последние силы, чтобы добраться до отеля, где по моей телеграмме из Нагасаки Гурфинкели должны были снять для меня комнату. Вот мы в Унзене. Рикши ведут меня к отелю. Вид у нас троих плачевный. Несмотря на поздний час, отель освещен. Я с трудом держусь на ногах. К великой моей радости, меня встретила хорошая моя знакомая по Харбину Н.П. Гущина, жена талантливого художника Гущина. Мой вид ее немало испугал. Узнав, что я пришел пешком и что я целый день ничего не ел, она тотчас же заказала для меня ужин. Вошел я в столовую в состоянии полной прострации, но поев немного и утолив свою мучительную жажду, я несколько пришел в себя. Отправляясь спать, я был уверен, что на следующий день буду чувствовать себя совершенно разбитым, но проспав хорошо ночь, я, к великому своему удовольствию, проснулся бодрым и свежим. Я оказался гораздо выносливее, чем думал. Так кончилась благополучно моя весьма легкомысленная затея попасть в Унзен не на автомобиле, как это все делали, а с помощью рикш.
Унзен расположен в очень живописной горной местности и мне несколько напомнил Беатенберг в Швейцарии, где я в 1902 году провел лето со своей семьей. Я стал принимать ванны, совершал большие прогулки вдали от Унзена, с наслаждением вдыхая чистый горный воздух, не испорченный испарениями серных источников. Вечера я с удовольствием проводил в обществе Гурфинкелей, Гущиной и еще нескольких русских, живших в это время в Унзене.
Так я прожил там с месяц и отлично отдохнул. Гурфинкели и Гущина покинули Унзен раньше меня и направились прямо в Харбин, я же решился попутешествовать немного по Японии и понаблюдать жизнь ее обитателей в их повседневности. Тлела еще во мне слабая надежда, что случай даст мне возможность хоть сколько-нибудь заглянуть и в душу японцев. К сожалению, эта надежда не оправдалась, и мои японские впечатления носили весьма поверхностный характер. Я посетил Кобе, Киото, Токио, Нару. Наблюдал тамошнюю уличную жизнь, но глубоких следов эти мои наблюдения в моей душе не оставили. Многое поэтому из того, что я видел, совершенно изгладилось из моей памяти. Помню только, что меня поражали некоторые бросавшиеся в глаза контрасты. Так, например, на меня произвели сильное впечатление чистота и опрятность, царившие на станциях железных дорог и в поездах, равно как пунктуальность, с которой поезда отправлялись со станций и прибывали на места назначения. Совсем как в самых культурных странах Европы. И в то же время в вагонах первого класса почтенные японцы сидели голые до пояса, прикрываясь только легкими широко распахнутыми халатами. Это были представители высших классов общества. Один из них, я видел, читал книгу Людендорфа на немецком языке. Железнодорожные станции в больших городах были построены по образцу крупнейших европейских станций, а уборные оказывались общими для мужчин и женщин. Я не скажу, что это было на всех станциях, но на одной из них я наткнулся на такое явление и был немало смущен виденным.
В Токио я был поражен богатством книг на многих европейских языках и образцовым порядком, царившим в тамошней публичной библиотеке. Изумило меня также разнообразие талантливых картин, выставленных в художественном музее. А в Наре я с неподдельным волнением осматривал тамошний старинный буддийский храм и гигантскую статую Майдеры [27], этого буддийского Мессии. Помню, что я не раз любовался живописными японскими ландшафтами. Особенно сильное впечатление на меня произвела местность Никко суровой красотой своего горного пейзажа, на фоне которого особенно резко выделялся старинный буддийский храм, выстроенный, как мне говорили, специально выписанными из Китая мастерами.