Об этом бесчеловечном процессе я писал уже подробно в одной из предыдущих глав. В 1892 году все осужденные в Якутске «за вооруженное сопротивление властям» были отправлены в Акатуевскую каторжную тюрьму Забайкальской области. Случайно я встретил всю их партию на пути между ст. Мысовой и Верхнеудинском, но конвой не разрешил мне даже поздороваться с товарищами. Вскоре, однако, их дело под давлением как русского, так в особенности и заграничного общественного мнения было пересмотрено и всем осужденным каторга была заменена ссылкой на житье. Так случилось чудо, что осужденный в 1889 году на вечную каторгу Брамсон мог уже в 1893 году поселиться в таком большом городе, как Верхнеудинск.
Сообщили мне мои друзья и другую новость, а именно, что в Верхнеудинске обосновалась научно-техническая экспедиция инженеров, которая прибыла в Забайкалье со специальной целью произвести изыскания – в каком направлении удобнее технически и целесообразнее экономически проложить намеченную к постройке забайкальскую железную дорогу. Верхнеудинцы были особенно довольны тем, что местом нахождения своей главной квартиры экспедиция выбрала город Верхнеудинск.
Само собой разумеется, что как только я разложил свои вещи и привел в порядок свою комнату, я тотчас же отправился к Брамсону.
Наша встреча была радостная, чисто товарищеская, и не прошло двух-трех недель, как мы стали очень близкими друзьями. Этому быстрому нашему сближению много содействовала какая-то внутренняя симпатия, которую мы почувствовали друг к другу с первой нашей встречи.
М.В. Брамсон был высокообразованным человеком и в то же время на редкость скромным. Трагедия, которую он пережил в Якутске, оставила в его душе глубокий и болезненный след, но она также научила его смотреть на многие вещи философски. Он не любил много говорить, зато был необычайно внимательным и чутким слушателем. И мне было очень приятно подолгу ему рассказывать о моих странствованиях по бурятским кочевьям и о тех впечатлениях, которые я вынес из бесед со многими очень интересными представителями бурятской своеобразной интеллигенции. Мои рассказы ему нравились, и благодаря его настояниям я стал писать свои путевые впечатления в полубеллетристической форме. В то же время уделял много времени разборке своих материалов и приведению в порядок моих дневников, и Брамсон мне много помогал в этой далеко не веселой черной работе.
Весной 1894 года к Брамсону приехали из Вильны его жена и двое детей. Его радость была безмерна, и, признаюсь, я тоже радовался, глядя на них. Мы сняли совместно небольшой двухэтажный дом. Брамсоны заняли лучший верхний этаж, я же взял себе две комнатки в нижнем этаже, и мы зажили маленькой коммуной. Хозяйство, конечно, вела жена Брамсона, очень интеллигентная и милая женщина, которая принесла с собою бодрое и жизнерадостное настроение. Славные детки их тоже вносили много радости в нашу жизнь. Брамсоны получали денежную поддержку из Вильны, я недурно зарабатывал уроками, и это давало нам возможность жить «по-буржуазному», т. е. мы не голодали, одевались более или менее прилично, и в комнатах у нас было довольно чисто.
По правде говоря, этот сравнительно спокойный и обеспеченный образ жизни мне был крайне необходим, чтобы я мог продуктивно работать. Я достаточно натерпелся лишений за время моих разъездов по бурятским улусам. Жили мы с Маланычем часто впроголодь, купались в грязи, а бурятские блохи и вши нас тоже не щадили. Поэтому я надеюсь, что Господь Бог простит мне мой грех, что я с удовольствием ел хорошо приготовленный обед и отлично себя чувствовал в моих маленьких, но чистеньких комнатах.
Присматриваясь к повседневной жизни Верхнеудинска, я обратил внимание на то, что в ней произошла какая-то перемена, и велико было мое удивление, когда я убедился, что эта перемена вызвана пребыванием в городе небольшой группы инженеров, участников вышеупомянутой экспедиции. Этот факт пробудил во мне как исследователе большой интерес.