Верхнеудинск тогда насчитывал около 8000 жителей. Кроме того, город обслуживал весьма многочисленное население – русское и бурятское – ближайших к нему деревень и улусов. Издавна там выработался определенный темп жизни. Но этот темп менялся один раз в год – во время известной в прошлом Верхнеудинской ярмарки, когда в город съезжались из разных мест всякого рода торговцы, в особенности торговцы пушниной. Какую важную роль играла Верхнеудинская ярмарка в экономической жизни края, можно судить по тому, что на нее съезжались представители крупнейших московских, лодзинских и варшавских фирм. По окончании ярмарки жизнь в городе входила в свои обычные берега. Но вот произошло необыкновенное событие: прибыла экспедиция инженеров, и город заволновался. Обрадовались торговцы, так как в лице инженеров, получавших очень крупные оклады, они приобретали выгодных покупателей. И, действительно, спрос на предметы комфорта и даже роскоши заметно увеличился, но дело этим не ограничилось. Чувствовалось, что пульс всей жизни в Верхнеудинске стал сильнее биться. Это бросалось в глаза в клубе, в библиотеке, это сказалось в том, как более культурная часть местного общества подтянулась и старалась проводить свое время «интеллигентнее». Особенное оживление наблюдалось среди прекрасной половины верхнеудинского общества. Больше музицировали, чаще устраивали домашние концерты, балы в клубе происходили с необычайным подъемом. И эту столь удивительную перемену в настроениях вызвали всего пятнадцать интеллигентных, хорошо воспитанных и хорошо обеспеченных инженеров. «Народные массы» Верхнеудинска, как водится, безмолвствовали, но верхний этаж был чрезвычайно доволен столь счастливо сложившимися обстоятельствами…
Совершенно неожиданно и я был втянут в «движение», создавшееся вокруг инженеров. Случилось это так.
В один прекрасный вечер в мою комнату вбежала прислуга Брамсонов и сообщила мне, что два каких-то господина хотят меня видеть. Уверенный, что это новоприбывшие политические ссыльные, я выбежал к ним навстречу, но велико было мое удивление, когда я увидел перед собою двух инженеров в блестящих мундирах.
Они тотчас же представились. Я помню, один назвал себя Эбергардом, а другой, кажется, Сергеевым.
– Господин Кроль, – сказал мне Эбергард, – я надеюсь, что вы не будете на нас в претензии за наш неожиданный визит. Мы пришли просто с вами познакомиться. Мы здесь никого почти не знаем, а между тем мы стосковались без интеллигентного общества. О вас мы слыхали много хорошего, и вы, конечно, понимаете, насколько естественно наше желание завязать с вами знакомство.
Что я мог ответить на такую речь? Эбергард сразу произвел на меня очень хорошее впечатление; его одухотворенное лицо, высокий лоб, умные, очень умные глаза подкупали сразу. Его приятель мне тоже понравился. И я им сказал следующее:
– После вашего заявления я могу вам ответить с полной искренностью: «Добро пожаловать!»
И мои гости у меня остались до поздней ночи. Они мне много рассказали о жизни в Петербурге, о том, что делается в России. Расспрашивали они меня о Забайкалье, о Верхнеудинске, о моих странствованиях по бурятам. Беседа наша велась непринужденно, точно мы были уже давно знакомы, и я очень скоро почувствовал, что имею дело с очень интеллигентными и весьма радикально настроенными людьми. Не преминул я их предупредить, что их визиты ко мне не понравятся местной полиции, но мое предупреждение их не смутило.
– Нас этот вопрос нисколько не беспокоит, – сказал Эбергард. – Кроме того, полиция с таким почтением относится к нашей экспедиции, что она не осмелится вмешиваться в нашу частную жизнь.
Через несколько дней после этого памятного вечера ко мне явилось с визитом новое лицо. Это был не больше и не меньше как вновь назначенный в Верхнеудинске «товарищ прокурора» Годлевский.
Он сослался на своего друга Эбергарда и добавил, что «выслушав отзыв Эбергарда обо мне, он не мог отказать себе в удовольствии познакомиться со мною».
Признаюсь, эта слащавая любезность мне не понравилась, но позже, когда я узнал ближе Годлевского, я понял, что фраза, так мне не понравившаяся, была не любезностью, а искренним выражением того, что он думал.