Через несколько лет после этого спектакля я видела Сару Бернар в Париже, в ее собственном театре. Она играла в пьесе Тристана Бернара «Жанна Дорэ». Играла она несчастную мать, сын которой из любви к недостойной женщине совершил убийство, за что и приговорен к смерти. В ночь перед казнью мать - Сара Бернар, подкупив тюремщика, получает на несколько минут свидание с сыном-смертником. В стене, идущей поперек всей сцены, прорезано зарешеченное окошечко, - такие бывают в билетных кассах театров и вокзалов. В окошечке смутно виднеется голова сына-преступника. Но ему сказали, что его ждет женщина, и он взволнованно окликает ее через окошечко именем своей любовницы. Сара Бернар, уже двинувшаяся было к окошечку, к сыну, останавливается. Она стоит, прижавшись спиной к тюремной стене, обратив лицо к зрительному залу. Сын опять повторяет в окошечко имя любовницы,- он уверен, что это она пришла к нему проститься перед казнью. В эти предсмертные часы он так же мало думает о своей матери, как о нем самом давно забыла думать его любовница. «Это ты?» - спрашивает он. И мать, секунду помолчав, отвечает топотом: «Да. Это - я…» «Ты пришла!» - радуется он за решеткой. Зритель почти не видит его, потому что вся сцена идет в полумраке, лишь на Сару Бернар обращен луч света. «Ты любишь меня?» - спрашивает сын. По лицу Сары Бернар проходит судорога душевной муки, и она шепчет - страстно влюбленно, не как мать, а как любовница: «Люблю!» - «Дай мне руку, протяни ее к окошку,- я поцелую!» Сара Бернар протягивает руку к решетке окошечка и, откинув другую по стене, делает кому-то отчаянные знаки: надо скорее кончать свидание, пока сын не догадался. Так, раскинув обе руки, словно распятая на стене, стоит Сара Бернар, и электрический луч освещает ее лицо, по которому катятся слезы. Все это было хорошо придумано и хорошо сыграно. Это была ловкая, хотя и очень не свежая мелодраматическая ситуация, бьющая наверняка, ибо все женщины в зрительном зале - действительные или возможные матери, и все мужчины - чьи-то сыновья. И все-таки это было фальшиво! Для нас, воспитанных на совершенно ином театре, все это была не полная правда, не вся правда, и, значит, все-таки неправда. И луч света, назойливо, нескромно подчеркивавший перед зрителем слезы Сары Бернар, усиливал эту неправду, не давал о ней забыть.
Элеонора Дузе, которую я видела всего один раз, была очень родственна нашим русским актерам, была родная и Комиссаржевской и Орленеву. Сара Бернар была - чужая. Может быть, на заре ее творческого пути, когда она принесла в ложноклассический французский театр несомненные элементы психологического реализма, она была новатором. Но в то время, когда я видела ее в «Орленке» и в «Жанне Дорэ», Сара Бернар была уже у конца своего творческого пути, и ее уже давно обогнали актеры русского театра. Когда М.Н.Ермолова в концерте читала стихотворение «Белое покрывало», со сходной ситуацией святости материнской лжи,- насколько это было благороднее, чище, правдивее слез Сары Бернар, освещенных лучом театрального прожектора!
____________________
Великая Октябрьская социалистическая революция, положив конец частной театральной антрепризе, тем самым поставила точку и на старорежимном театральном гастролерстве. В Советской стране число театров увеличилось во много раз, и самые театры стали постоянными. Каждый город стал горячо заинтересован в росте и расцвете своего постоянного театра. Отсюда и гастроли советских театром в других городах приобрели характер театрального праздника, смотров театральной культуры, творческого отчета, для которого театры выезжают в столицы и другие города нашей страны.
Он стоял в самом сердце города Санкт-Петербурга,- императорский Александринский театр. Величественное здание, построенное знаменитым зодчим Карло Росси, увенчанное квадригой разбежавшихся коней. Отделенное от Невского проспекта сквером с памятником Екатерине II, оно более полувека стояло между достойных по архитектуре соседей: слева - Публичная библиотека, справа - Аничков дворец в купах зеленого сада. Лишь в начале XX века прямо против Александринского театра быстро, как гриб-поганка, вырос на противоположной стороне Невского безвкусный, декадентский дом купцов, братьев Елисеевых, с огромными витринами гастрономического магазина на улицу и театральным залом внутри. Пришлось Александринке стерпеть: купец и фабрикант напирали отовсюду, наступали на пятки, протягивали руки ко всему,- к казенному пирогу, к привилегиям и власти.
