— Вот что, Прохор, — сказала, подавив небольшую внутреннюю жабу. — Я должна посчитать всех живущих на наших землях. Ты поедешь со мной…
— Извиняйте, Лизавета Васильевна, — решительно встал он и поклонился. — То без меня. Потом не смогу людям в глаза смотреть, последний кусок хлеба у них забрав. Хоть кляните, хоть порите: никак не могу!
— Сядь, не перебивай и дослушай меня до конца! Платить будешь по-старому и даже чуть меньше. После пересчёта специально сокращу количество людей, но не сильно, чтобы не вызывать у мачехи подозрений. Летом заново вас всех пересчитаю и опять недосчитаюсь десяток-другой. Проверять меня никто не будет, поэтому немного ваше бремя облегчу.
— Как жешь это так, матушка?! — округлил от удивления глаза Прохор.
— А вот так. Но если ляпнешь хоть одной живой душе, то я твою бороду лично на тележное колесо намотаю и лошадку галопом пущу.
— Ох, и добрая вы, Лизавета Васильевна… Детишек, стал быть, пожалели!
— Не только их.
— Благодарствую, — прослезился старик. — В церкви буду, свечку во здравие ваше поставлю. Токмо зачем народец пересчитывать, раз счёт неправильный?
— Зато правильный вопрос. Завтра ты заезжаешь за мной в усадьбу, но мы не по домам поедем, а в город. Тайно! Я не была в нём с момента смерти отца и даже примерно не представляю, что там творится. Нужно оценить обстановку.
— Непременно буду! — опять вскочил он и начал кланяться. — Вот ведь радость-то какая на нашу голову свалилася!
Приехав обратно домой, сразу же прошла в свой кабинет и стала сверять записи Прохора с тем, что принимала Глафира. Но до конца каракули деда даже разбирать не стала, через десяток страниц выявив нестыковку. Мои лёгкие подозрения подтвердились: Глафира нагло воровала, записывая в тетрадь “Крестьянские подати” меньше, чем отстёгивали крестьяне.
Скорее всего, обворовывала, уменьшая ещё и количество проданного в городе товара. Мэри свою служанку вряд ли проверяла, а та пользовалась полученной возможностью подзаработать дважды. Вначале на крестьянах завышенными податями, а потом и на собственной хозяйке — городскими махинациями.
Это, конечно, мерзко, но если настучать по вороватым рукам Глафиры, то можно повысить доходы поместья, одновременно ещё больше снизив бремя трудового народа.
— Стеша, — позвала я служанку. — Скажи, а с кем Глашка в Кузьминск ездила?
— С Макаром.
— Пойдём-ка к нему.
Увидев нас, конюх насторожился.
— Вы где в городе с Глафирой торговали? — в лоб спросила его, стараясь отследить реакцию парня.
— То она торговала. Но не на рынке, а на окраине, во дворе постоялом сбывала всё. Ух, и бандитския там хари! Но раз тётка Глаша токмо им возила, значит, хорошую деньгу отстёгивали.
— Ясно. Спасибо. Скажешь ей, что я спрашивала, голову оторву и вместо конюшни с бабами на кухню кашеварить поставлю.
— Ни в жисть! — испугавшись то ли женской работы, то ли за свою голову, пообещал парень, истово перекрестившись.
На следующий день Прохор заехал за мной с восходом солнца. Путь нам предстоял неблизкий. Город Кузьмянск находился почти в тридцати верстах от нашего поместья, поэтому на дорогу нужно потратить около четырёх часов. И преодолевать всё это расстояние нам пришлось не в комфортабельной карете с подогревом, а на простых санях. Несмотря на тёплый тулуп, накинутый поверх шубы, я всё равно продрогла до самых костей.
По приезде в город мы сразу же по просьбе Прохора пошли в церковь. Я впервые в ней за всё время пребывания в новом мире. Стою, оттаиваю душой и телом, глядя на суровые лики икон. Зажгла свечу и поставила возле одной из них. Долго смотрела на пламя, постепенно растворяясь в нём. Кажется, что вот-вот и сейчас снова начну разговаривать с богом через этот маленький огонёк.
— Он любит тебя, — неожиданно за спиной раздался тихий голос.
Поворачиваюсь и вижу молодого мужчину в церковном одеянии. Местный священник.
— Наверное, — грустно отвечаю ему. — Только странно эта любовь выражается.
— А ты не пеняй на трудности, что Он даёт. Они нужны не Богу, а тебе.
— Преодолею их и в рай после смерти попаду?
— Преодолеешь, и рай сам в душе наступит при жизни, если не из-за страха Геенны Огненной, а для совести дела твои будут. Любовь должна быть в сердце, тогда и дорога к Богу не такой тяжёлой покажется. Помни об этом.
— Помню, — немного раздражённо отреагировала на его нравоучения. — Возлюби ближнего, как самого себя. И врагов тоже. По мне, слишком много всепрощения, и сволочи этим пользуются.
— Неверно. Не путай прощение с безнаказанностью. Хотя насчёт любить врагов, как себя, ты верно подметила, дочь моя. Мысли говоришь крамольные, но не чувствую в тебе черноты дьявольской. Свет от тебя исходит. Скажи, как ты себя чувствуешь, когда совершаешь злой поступок?
— Ну… — задумалась на секунду я. — Корю, стыдно становится.
— То есть наказываешь себя.
— В каком-то смысле да.
— А кто для тебя враги? Люди, по твоему мнению, носящие в себе зло: подлость, стяжательство, жестокость. Вот и возлюби их, как саму себя, наказав за это. Ну а какими методами… Каждому воздастся по делам его.
— Но ведь и они меня врагом считают. Значит, для них я тоже зло.
