Хэрриет стала перебирать струны акустической гитары, а Джун отыскала мелодию на клавишах. Они запели, обе звучали слабенько и удрученно, но толпа не стала слушать, пока Обри не заиграл за сценой, водя смычком по струнам, углубляя мелодию едва ли не с приливным звуком острой тоски. Сами девушки поначалу не заметили, не поняли, что только что стали трио. Зато поняли, когда вновь привлекли внимание слушателей, и они распрямились, голоса их усилились и слились воедино. Гомон стих, и песня заполнила зал. Пьяный взвыл:
– Желаю гребаных «КИССов»! «Вылижи-и-и-и-и»!
Потом его оборвал чей-то голос:
– Ты у меня щас вылижешь все, что на полу сыщешь, если хлеборезку свою поганую не заткнешь.
Когда они запели заключительные фразы, голоса их стали смелы и радостны, они поняли, что спасены, – вот тогда-то Хэрриет и услышала виолончель. Повернув голову, она увидела Обри в кулисах. Глаза ее расширились, брови вздернулись, вид такой, будто она вот-вот расхохочется. Когда песня смолкла и народ принялся признательно гикать и посвистывать, она не стала задерживаться, чтобы порадоваться аплодисментам, а прыгнула с эстрады, сняла свой котелок и нахлобучила его Обри на голову. Зверски поцеловала его в щеку.
– Кто бы вы ни были, хочу, чтоб вы знали: я стану любить вас вечно. Может быть, и дольше, – сказала она ему.
Джун сыграла три такта «Вылижи», потом вскочила на ноги, потом проехалась по крышке рояля на манер копа из боевика 80-х, скользящего по капоту своего «Феррари», и заорала:
– А ну, кто настроен на тройничок? – А потом запечатлела поцелуй на другой щеке Обри.
Она шутила, но, как это ни смешно, к лету они были одним целым. В тот май Обри отказался от своего места в Кливлендском симфоническом, чтобы быть свободным для выступлений с «Джуникорн» по Восточному побережью.
Он проснулся под порывистый холодный ветер, живот подводило от голода. Острая боль пронзала ему горло при каждом сглатывании.
Обри, закоченевший и слабый, съежился под пушистой периной своего облачного одеяла. Оно было легким, как перышко, и сохраняло кокон приятного, уютного тепла. Зато вот голова его торчала открытой всем стихиям, и в ушах стояло болезненное колотье от холода.
Он отыскал батончик мюсли, отогнул обертку и позволил себе разок куснуть: тягучий кокос, подсоленный миндаль, сладкая заливка из шоколада. В полубезумии он едва не сожрал остальное, но упрятал обратно в обертку, убрал в карман и застегнул молнию на комбинезоне, устроив еще одну преграду между батончиком и собой. Может, он проявил хотя бы одно свое умение выживать: свою сдержанность, отточенную за сотни ночей, проведенных на заднем сиденье машины Джун с Хэрриет. Иногда Хэрриет засыпала, положив голову ему на колени, бормоча ему почти в живот: «добрых снов, кукла любовная». Его самообладание не знало равных. Как бы отчаянно ему ни хотелось нынче есть, Хэрриет ему тогда хотелось гораздо больше, но он никогда не целовал ее, никогда не гладил по лицу, только за руку брал, когда она протягивала. Не считая того раза в «Сахарной Голове»[80], разумеется, но и тогда обниматься-целоваться стала она, а не он.
Он сосал карамельку, чтоб хоть чем-то смочить горло. Растягивал, чтоб ее хватило дольше, пока он проснется и в голове у него прояснится. Небо над ним затянуло облаками: сбивчивый серебристый пейзаж из свинцовых холмов и оловянных долин.
Когда, откинув одеяло, он встал, ветер прошелся по нему, и ослабевшие ноги едва не подогнулись. Порывы ветра трепали его волосы во все стороны. Он брел в кормовой конец облака.
Внизу расстилался холмистый простор, поросший густым лесом. Он высмотрел светло-коричневую ниточку ручья. Заплаты зелени, расчерченные сельхозугодья. Там и сям разбросаны закорючки дорог. Какому черту известно, на что он смотрел? Мерилэнд? Пенсильвания? Канада? Нет. Наверное, не Канада. Никак не верилось, что он мог пересечь обширное пространство озера Эри, пока спал. Трудно сказать, как быстро они перемещаются, но медленнее, чем машины, которые он видел ползущими по дорогам внизу.
– И куда вы меня несете? – вопрошал он, поеживаясь, чувствуя, что его лихорадит.
Он наполовину ожидал, что стекловидная чернота – жемчужина – опять шлепнет ему по мозгам, но ничего подобного не случилось.
А что оно такое было, интересно? Только он уже понял. То был ответ ему, решительное «нет». Так прозвучал отказ облака на его собственном телепатическом языке.
Выброшенный на чужой берег изгой обвел затуманенным взглядом свой остров. И скоро опять уперся им в центральное возвышение размером с купол собора Святого Павла да и по форме почти от него не отличавшееся.
Он начертил на тумане у своих ног мягкий, пушистый плащ, а еще шарф – полоску дымки футов в десять. Поворошил рукой в облаке и извлек себе шапку. Укутавшись таким образом с головы до ног, Обри отправился к центру облака: вылитый оживший снеговик.
