Горло раздирало и ныло, глотать было пыткой. Изнеможение уже возвращалось, и ему хотелось, чтоб было уютное местечко, чтобы посидеть-подумать. Могла его истощенность быть простым проявлением боязни высоты? Разум Обри, обладавший бзиком на выработку наихудших вариантов развития, ухватился за новую мысль: он стоит на каком-то облаке радиации легче воздуха. Что бы ни прикончило электроэнергию в самолете и в его телефоне, оно скоро подавит все электрические импульсы, отвечающие за биение его сердца. Облако, возможно, производит столько же атомного яда, сколько и перегретые реакторы Фукусимы, превратившей несколько дюжин миль Японии в зону, непригодную для человеческой жизни.
Эта мысль обратила его почки в лохани холодной застойной воды. Ноги вдруг сделались дряблыми, и он, не раздумывая, потянулся к чему-то, на что можно было бы опереться, и рука его легла на подлокотник роскошного мягкого кресла.
Оно выпросталось из облака позади него, пока он отвлекся. Походило оно на громадный, мягкий на вид трон, отдававший приятным коралловым оттенком в свете уходящего дня.
Он оглядел его с интересом и подозрением, забыл на время про всяческие смертельные дозы радиации. Осторожно опустился в кресло. Все еще почти ожидая, что упадет сквозь него, но, разумеется, не упал. Кресло было мягким, просторным, удобным – каким мечтают быть все другие кресла.
Вешалка, кровать, кресло. То, что ему было нужно – когда у него возникала необходимость.
Когда он думал об этом.
Сохранял в уме, вертел мысль так и сяк, обдумывал.
Это было не облако. Пора перестать думать о нем как об облаке. Это было… чем? Устройством? Машиной? В каком-то роде – да. Что вызывает следующий очевидный вопрос. Что под капотом? Где, черт возьми, этот капот?
Взгляд его нехотя перешел на обширное возвышение в центре, на ту часть острова, которую он не исследовал. Придется пойти взглянуть. Впрочем, не сейчас. Не было уверенности, сил ли, мужества ли ему недостает. Может, и того, и другого. Он проспал по меньшей мере час, но по-прежнему был изможден, и вид этого громадного бело-кремового купола почему-то действовал на него угнетающе.
Он поднял голову, отыскивая следующее свое озарение, и увидел крашенное вишневым цветом небо с раскиданными по нему первыми звездами. Поразительная ясность ранней ночи ошеломила его. На миг он ощутил проблеск чего-то опасного вроде признательности. Он не погиб, и звезды появлялись во всем их сияющем изобилии. Он смотрел до тех пор, пока небо не потемнело и созвездия не обозначили карту тьмы.
Когда колпак ночи надвинулся на Средний Запад, он осознал, что очень замерз. Холод не был непереносимым (пока не был), но он был достаточно неприятен, чтобы вернуть его мысли к насущным задачам выживания.
Показалось важным произвести инвентаризацию. На нем был комбинезон для прыжков и кеды с высоким верхом. Его уговорили оставить правый кед на земле, но он уже не помнил зачем. Сейчас это выглядело глупым. Зачем надо прыгать в одном-единственном кеде?
Под комбинезоном он носил бриджи до колен и футболку из толстых ниток вязаного хлопка. Это было его любимое одеяние, потому как однажды Хэрриет погладила рубашку и сказала, что обожает эту ткань.
Он был голоден в каком-то отвлеченном смысле. То есть, по крайней мере, пока мог перебиться. Вспомнил, как раньше утром сунул в бриджи батончик мюсли: хотелось иметь что-нибудь при себе на случай, если сахар в крови понизится. Батончик на месте. Жажда усилится, вот беда. Жажда до того мучила, что горло драло, и пока он даже не представлял себе, что с этим поделать.
Вернулся к инвентаризации. У него была упряжь и шлем. Он расстегнул молнию на комбинезоне и поежился от ворвавшегося холодного воздуха. Руками охлопал карманы бриджей, внося в реестр их содержимое.
Телефон: мертвый кусок из стали и стекла.
Его бумажник: кожаный прямоугольник с несколькими карточками, рассованными по кармашкам, и его студенческий билет. Ему он был рад. Если его сдует с облака или если оно вдруг утратит чудодейственную силу держать на себе, у разбитого ошметка его тела будет имя. Неужто хотя бы некоторых людей до потрохов не проймет, когда его размазанный в блин труп обнаружится на северо-востоке Огайо (или на юге Пенсильвании!) – в сотне миль от места, где его видели в последний раз прыгающим из самолета. Он вытащил бумажник и телефон, положил их на край столика.
Еще в одном кармане он…
Он резко повернул голову, глянул на край столика.
В летней темноте все облако переливалось серебром и жемчугом в ясном свете четвертинки луны. После вешалки, кровати и кресла его не очень-то ужасно удивило появление журнального столика в ответ на невысказанное пожелание, хотя встряску он таки испытал от того, как ему его подсунули. Только больше всего интересовало то, что столик был ему знаком. Точно такой же стоял когда-то между диваном, на который обычно прилегала мама, и креслом, где обыкновенно сидел он, когда они вместе смотрели телевизор (как правило, что-нибудь из «Шерлока Холмса» или «Аббатства Даунтон»). Как раз на столик и ставили попкорн.
