– У тебя в жизни. Не у нее. Вот ты написал песню про то, как здорово носить любимые свитера друг друга, и она спела ее, но, Обри… Обри. То была твоя поэзия. Не ее. Она просто спела слова, которые ты написал для нее. Вам нужно расстаться.
– А мы и не вместе.
– Вместе – мысленно. Тебе нужно порвать с выдуманной Хэрриет и влюбиться в ту, кто ответит тебе любовью на любовь. Не скажу, что реальная Хэрриет тебя не любит. Просто она любит тебя не так.
– Куда, к черту, провалилась эта реальная Хэрриет? – вспылил он. – По-моему, за этими конфетами она пошагала до самого Херши в Пенсильвании.
Она всегда устраивала эти вылазки с братьями Джун, охваченная желанием добыть для Джун какой-то особый шоколад, или особенную шипучку, или особо причудливую футболку, которые скрасили бы угрюмость еще одного дня заболевшей раком.
Джун тяжко, от всей души вздохнула и повернула голову к окну.
– Почему так много любовных песен о весне? Я весну ненавижу. Снег тает, и все воняет, как оттаявшее дерьмо собачье. Обри, не смей больше писать любовных песен про весну. Это меня убило бы, а умереть и один раз вполне паршиво.
Долгое время после он лежал, попыхивая, счастливо изнуренный и лоснящийся от холодного пота. Голова кружилась от голода, усугубленного напряжением, только ощущение это не было вовсе неприятным, оно сопровождалось впрыском одурманивающего удовольствия, которое, возможно, сродни круговерти каруселей на ярмарочной площади.
Она ускользнула (растаяла у него в руках, когда оргазм у него завершился), потекла по полу под содрогающимся пологом тумана. Ему нравилось думать, что и для нее это было хорошо. Оглянувшись в поисках нее, увидел через высокую арку, что она ждет его за призрачно-голубым столом.
Извиваясь, влез обратно в комбинезон и пошел в громадную столовую. Посмотрел на неоглядный стол, уставленный призрачными бокалами, белой, будто из ваты, индейкой и вазой с облакофруктами.
Обри изголодался (больше, чем изголодался: его трясло от голода), но вид дымчатой еды не радовал. Он не чувствовал ее запахов. То не обед был, а – скульптура.
Она отрезала ему кусочек пустоты, положила его на тарелку из небес рядом с колючим на вид облакофруктом. Следила за ним с едва ли не детским желанием угодить.
– Спасибо, – произнес он. – Выглядит прелестно.
Обри пустил в ход дымящийся нож, чтобы отрезать дольку от облакофрукта. Ткнул в него вилкой, оглядел в приглушенном свете и, решив: а пропади оно все пропадом, – откусил кусочек.
Фрукт хрустнул и раздробился, будто леденец. У него был вкус дождя, меди и холода. Он ошибся. Вблизи фрукт имел легкий запах. Он пах чем-то похожим на грозовой ливень.
Обри втянул его в рот.
Боль дала о себе знать на втором куске призрачной индейки… резкий, режущий приступ боли поперек живота. Обри слегка застонал, стиснув зубы, и кольцом свернулся на своем дымчатом стуле.
Во рту появился шелковистый осадок, дурно запахло, будто он обсасывал пригоршню грязной карманной мелочи. Еще одной иглой пронзило кишечник. Обри вскрикнул.
Небесная Хэрриет, сидевшая наискосок от него, тревожно потянулась к Обри, взяла его руку в свою. Свободной рукой она передала бокал белой дымки. В безрассудстве он стал пить белую пену, сделал два больших глотка, прежде чем понял, что это лишь еще один бог весть какой пенящийся яд. Он отбросил бокал в сторону.
Шмели яростно заползали по всем кишкам, жаля где и как попало.
Обри вскочил на ноги, случайно вырывая руку небесной Хэрриет. Похоже, ей было все равно. Согнувшись, он пробегал под аркой, когда его настиг еще один залп боли. Ему все кишки свело. О боже.
Обри спускался по лестнице (это походило на своего рода сдерживаемое падение, быстрая отчаянная скачка), не очень-то хорошо понимая, куда он направляется. Ощущение было такое, будто его внутренности стянуло удушающей петлей из стальной проволоки, затягивавшейся с каждым мигом все туже и туже. Никогда прежде он не был столь отчаянно близок к тому, чтобы навалить себе в штаны. Это походило на проигрыш в состязании по армрестлингу, только состязаться приходилось с задним проходом.
Он пролетел через высоченные ворота и помчался по мосту через ров. Туалет покорно ждал рядом с его кроватью размером с «Кадиллак». Последние пяток шагов он пробежал на трясущихся ногах с комбинезоном, спущенным до колен. И сел.
Прорвало. Обри застонал. Из него как будто выходил клубок осколков стекла. Кишки опять сжались, и он почувствовал, как боль отозвалась внизу, в коленях. Ниже в ногах покалывало, будто кровь перестала туда поступать. В третий раз внутренности свело судорогой, болью, как кинжалом, ударило за грудиной. Сильный толчок волнами разошелся по всей груди.
Его высотная Хэрриет следила за ним, стоя в десятке шагов, ее черты греческой богини хранили выражение потусторонней скорби.
