– Откуда, по-твоему, я мог ее взять? Читал, мать их, протоколы твоих слушаний в суде, два часа назад. Добрался до них раньше всех, чтоб выяснить, с чем мне столкнуться предстоит. Тебе никогда не хотелось рассказать мне об этом заранее?
– С чего бы это я стал о таком рассказывать? О таком унизительном?
– С того, что это все равно наружу выползло. С того, что ты сидел рядом со мной на телевидении и вещал миру, какой ты великий герой, что свалил стрелявшую из пистолета, который не имел права иметь.
– Подумайте, как оно удачно вышло, что я запрету не последовал. Бекки Колберт только-только начала, когда я заявился.
Риклз издал долгий, неровный выдох.
– Я из Ирака с ПТСР[69] вернулся. Антидепрессантов я не принимал, потому как не хотел таблетками свои невзгоды лечить. Я никогда не наставлял заряженный пистолет на своего сына, но позволял себе кое-что, о чем сожалею. Такое, что, к моему сожалению, уже не вернуть. Не соверши я того, мой ребенок и сейчас бы жил со мной. – Многое из этого было правдой. Однажды он навел пистолет на Джорджа, чтобы дать понять Холли, только в тот раз он не был заряжен. И, насколько ему было известно, у него вполне мог быть ПТСР. Из Ирака больше возвращались с ним, чем без него. Он не обманывал, говоря, что никогда не принимал антидепрессанты. Ему их никто и не предписывал.
Долгое время Риклз не отвечал. Когда же заговорил, то в голосе его все еще хрипело возбуждение, но Келлауэй мог подождать, когда шеф полиции успокоится.
– И это то, что ты сообщишь сегодня прессе на зажжении свечей. В точности так и выскажешь.
– Вы ж понимаете, это та журналистка пытается дерьмо замесить, – сказал Келлауэй. – Чернокожая. Та, что пыталась ваше управление обгадить. Народ не верит, что черные тоже могут быть расистами, а они – могут. Я это понял по тому, как она смотрела на меня. Я белый с пистолетом, и для них все мы нацисты. Для черных. На вас она так же смотрела.
Риклз рассмеялся.
– Не в том ли и правда. Какая негритяткам разница, сколько игрушек я раздал сосункам, когда мамочки их на продовольственном пособии, а папочки в тюрьме. Черным не по себе ото всего, чего у них нет, и они в обиде на всех, у кого дела идут лучше. Никогда упорная работа не заводила их туда, где они оказались, всегда – расистская система.
– Вы уверены, что все еще хотите, чтоб я был на зажжении свечей? – спросил Келлауэй. – Может, лучше было бы нам двоим держаться на расстоянии.
– Наплюй, – бросил Риклз и опять рассмеялся. Келлауэй понял: все в порядке. – В любом случае уже слишком поздно. Мы всю неделю по всем кабельным новостям каждый вечер вместе сидели. Ты еще не знаешь, но я получил сообщение от главного в НСА[70]: хотят, чтоб мы вместе с программной речью выступили в следующем году в Лас-Вегасе. Номера в гостинице, билеты оплачивают, десять тысяч долларов – гонорар за выступление. Я говорил с ними про судебный запрет – их он вовсе не тревожит. По их понятиям, он только подтверждает, что государство обрекает людей на риск, лишая их присущих им прав. – Он вздохнул, а потом сказал: – Прорвемся. В этом ты по-прежнему хороший парень. Только… больше никаких сюрпризов, Келлауэй. Договорились?
– Больше никаких, – отозвался Келлауэй. – Увидимся у вас дома через полчаса.
Он завершил разговор и вдохнул запах обуглившейся сосновой кроны, высившейся в дыму горящего мира. Через минуту он бросил телефон обратно на пассажирское сиденье. Подумал, что, прежде чем отправиться в путь, можно было прихватить «вебли» и сунуть его в багажник. Джиму он больше не нужен.
Не нужно ему больше и оружие в гараже. Келлауэй решил улучить минутку и поискать вокруг, не найдется ли чего для него подходящего. Джим просил его ни в чем себе не отказывать.
– Вот тут, – сказал Окелло, указывая себе под ноги.
Они поднялись до половины пролета большой, изгибающейся лестницы в центре торгцентра «Чудо-Водопады», в глубоком колодце солнечного света под открытой для неба застекленной крышей.
– Я пригнулся и просто оставался тут, – рассказывал Окелло. – Сара вынуждала меня эсэмэсить каждые тридцать секунд, чтоб она знала, что я все еще живой.
– Я собиралась спросить тебя об этом, – сказала ему Лантернгласс. – Давай поднимемся, пройдем остальную часть пути. Хочется заглянуть в «Бриллианты посвящения».
Они поднялись до конца, все втроем: Окелло, Лантернгласс и Дороти. Журналистка позвонила Окелло после завтрака и попросила его дать ей прочесть и, возможно, использовать в газете его эсэмэски своей подружке. Она не уточняла, что хочет взглянуть на время отправления его сообщений и понять, можно ли по нему определить, когда происходил каждый выстрел. Окелло предложил ей сделать еще лучше:
– Торгцентр сегодня утром снова открывается. В одиннадцать должна состояться церемония зажжения свечей.
– Знаю, – ответила Лантернгласс. – Я собираюсь быть там, чтобы написать об этом.
– Так приходите к девяти тридцати, до того, как магазины откроются. Встретимся у входа в обувной «БИГ». Я покажу вам свои эсэмэски и проведу вас, чтобы все показать, что я делал и что слышал.
