Но я никак не могла привыкнуть. А мама говорила, что она про маленьких детей тоже все позабыла. Она говорила:
– Боже мой, неужели они бывают такие крохотные? Ты посмотри на его ручки. Смотри, смотри – он мне улыбнулся.
А я говорю:
– Это просто гримаса. Нам врач объясняла на лекции. Непроизвольная мимика. Он не может ещё никого узнавать.
– Сама ты непроизвольная мимика, – говорила она. – И врач твоя тоже ничего в детях не понимает. Он радуется тому, что скоро поедет во Францию. Ты не видела – куда я засунула кассету с Эдит Пиаф? Её почему-то нет в магнитофоне.
А магнитофон у нас был очень старый. И весь дребезжал. И кассету я специально от неё спрятала. Потому что я больше не могла терпеть этот прикол. Нас даже соседские дети французами называли. А тут ещё Серёжка родился. Надо было с этим заканчивать.
Но она весь вечер слонялась из угла в угол как не своя. Пыталась проверять тетрадки, а потом села у телевизора. Стала смотреть какие-то новости, но я видела, что она всё равно сама не своя. Просто сидела у телевизора, и спина у неё была такая расстроенная. А Серёжка орал уже, наверное, часа два.
Я говорю:
– Вот она, твоя кассета. На полке лежит. Только ты всё равно ничего не услышишь. В этом крике.
А она говорит:
– Я на кухню пойду.
И Серёжка перестал орать. Сразу же.
Я положила его в коляску и стала слушать, как у нас на кухне поёт Эдит Пиаф. Очень хорошая музыка.
Но у меня руки затекли. И спина болела немного. И мне все равно казалось, что он не может ещё никого узнавать. Слишком маленький.
А Толик меня узнал, когда ему исполнилось одиннадцать. Прямо в свой день рождения. Мама сказала:
– Поднимись к ним, отнеси ему что-нибудь. А то они там опять все напьются и забудут про него.
Она боялась, что он снова начнёт есть картофельные очистки и попадёт в больницу. Потому что ему совсем недавно вырезали аппендицит.
Я не знала, что ему подарить, и поэтому взяла кошкин мячик и старую фотографию. На ней было несколько мальчишек, Толик и я. Нас сфотографировал дядя Петя – мамин друг, у которого была машина.
Он всех нас катал тогда вокруг дома, а после этого сфотографировал на крыльце. И фотография сразу же выползла из фотоаппарата. Я раньше никогда такого не видела. Но потом мама сказала, чтобы я о нём больше не спрашивала. Она сказала:
– Перестань. Мне надоели твои вопросы.
И закрыла уши руками.
А на фотографии нам было шесть лет. Ещё до того, как мы играли в школу на стройке.
– Подожди, – сказала я. – Не надо толкать её в рот. Смотри – вот видишь, здесь ты. А рядом стоит Мишка. Видишь? Он высунул язык. А рядом с ним – Славка и Женька. Помнишь, как они спрятались на чердаке на целую ночь, а их папа потом гонялся за ними с ремнём по всей улице? А вот это я. И кто-то мне сзади приставил рожки. Это, наверное, Мишка-дурак. Он всегда так делал. А теперь он здесь не живёт. Его родители переехали в центр города. Мы с мамой, может быть, тоже когда-нибудь отсюда уедем. Подожди, подожди, что ты делаешь? Не надо перегибать её пополам. Она ведь сломается, и тогда ничего не будет видно на ней. Зачем ты её тянешь? Что? Я не понимаю тебя. Ты только мычишь. Что? Ты хочешь что-то сказать?
А он тянул у меня из рук фотографию и тыкал в неё пальцем. Я посмотрела в то место, куда он тычет, и отдала ему фотографию. Потому что он показывал на меня.
Вот так он меня узнал. Прямо в свой день рождения.
– Рождение ребёнка, – сказала нам врач на лекции, – это самое важное событие в жизни женщины. С первых минут своего появления на свет младенец должен быть окружён вниманием и любовью.
А я сижу там и смотрю на всех нас – как будто мы воздушные шарики проглотили. Сидим и слушаем про любовь. В таких больничных халатиках. Только мне уже было неинтересно. Я думала про то, что, может быть, я умру. И про то, как мне будет больно. А любовь меня уже тогда не волновала совсем.
– Ты знаешь, – сказали девчонки, когда я приехала в летний лагерь, – он такой классный. Он даже круче Венечки-физрука.
Я сказала:
– Кто?
А они говорят:
– Ты что, дура?
Я говорю:
– Сами вы дуры. Откуда мне знать про ваших Венечек. Я ведь только приехала. Маме помогала в классе делать капитальный ремонт.
А они говорят:
– Венечка работает лётчиком на самолёте. У него есть машина, и ему двадцать пять лет. А когда у него отпуск – он физрук в этом лагере, потому что ему надо форму поддерживать. Но даже он всё равно не такой классный, как Вовчик. Потому что Вовчик – просто нет слов.
Я сказала:
– Да подождите вы, какой Вовчик?
А они говорят:
– Ты что, дура? Он же из твоей школы. Он нам сказал, что знает тебя.
Я говорю:
– Вовка Шипоглаз, что ли?
А они говорят:
– Мы его называем Вовчик.
Я им тогда говорю:
– Вовка Шипоглаз – последний урод. Самый уродливый из всех уродов.
А они засмеялись и говорят:
– Ну, не знаем, не знаем.
Но я приехала в лагерь, чтобы летом денег заработать. Мне надо было в одиннадцатый класс в новых джинсах пойти. И ещё кроссовки купить хотела. Поэтому я осталась.
А мама всю жизнь мне говорила – любовь зла. Но тут даже она не подозревала – насколько.
