В первую же неделю девчонки мне все уши про него прожужжали. На кого он из них посмотрел, с кем танцевал, кому из парней надавал по шее.
Я, когда его встретила наконец, говорю:
– Ты тут прямо суперзвезда. Джеки Чан местный. Мастер восточных единоборств.
А он смотрит мне прямо в глаза и говорит:
– Приходи сегодня на дискотеку. Я тебя один прикольный танец научу танцевать.
Потом улыбается и говорит:
– Стюардесса по имени Жанна.
И я почему-то пошла.
– Нормальный ребёнок, – сказала мне участковая, – должен был пойти в десять месяцев. А твоему уже целых два года – и он у тебя все ещё ползает, как… таракан.
Она не сразу сказала, как он ползает. Подумала немного, а потом сказала. И оттолкнула его от себя. Потому что он всё время карабкался к ней. Обычно ревёт, когда она приходит, а тут лезет к её сапогам и цепляется за край халата.
– Ну вот, – говорит она, – обслюнявил меня совсем. Как я теперь пойду к другим детям?
Я говорю – извините.
А она говорит:
– Мне-то что с твоих извинений. Это тебе надо было раньше думать – рожать его или не рожать. Сделала бы аборт – не сидела бы тут сейчас с ним на руках одна, без своей мамы. И школу бы нормально закончила. Ещё неизвестно, как у него дальше развитие пойдёт. С такой родовой травмой шутки не шутят. У вас ведь тут живёт уже один дебил этажом выше.
Я говорю:
– Он не дебил. Он просто упал со стройки, когда ему было шесть лет.
Она говорит:
– Упал не упал, я же тебе объясняю – с травмами, дорогая, не шутят. Хочешь всю жизнь ему слюни вытирать? Тебе самой ещё в куклы играть надо. Нарожают – а потом с ними возись. Где у тебя были твои мозги? И нечего тут реветь.
Я говорю:
– Я не реву. У меня просто в глаз соринка попала.
А она говорит:
– Тебе в другое место соринка попала. Через неделю ещё зайду. В это же время будьте, пожалуйста, дома.
Я говорю:
– Мы всегда дома.
Она встала в своих сапогах и ушла.
А как только она ушла, я взяла Серёжку, поставила его на ноги и говорю:
– Ну, давай, маленький, ну, пожалуйста, ну, пойди.
А сама уже ничего не вижу, потому что плачу, и мне очень хочется, чтобы он пошёл.
А он не идёт и каждый раз опускается мягко на свою попу. И я его снова ставлю, а он улыбается и всё время на пол садится.
И тогда я его ставлю в последний раз, толкаю в спину и кричу:
– Всё из-за тебя, чурбан несчастный. Не можешь хоть один раз нормально пойти.
И он падает лицом вперёд и стукается головой. Изо рта у него бежит кровь. И он плачет, потому что он меня испугался. А я хватаю его и прижимаю к себе. И тоже плачу. И никак не могу остановиться. Вытираю кровь у него с лица и никак не могу остановиться.
– Не останавливайся! – кричу я Толику. – Не останавливайся! Иди дальше! Не стой на месте!
Но он меня не понимает. Он слышит, что я кричу, но думает, что мы все ещё с ним играем. А лёд под ним уже трещит. Он кричит мне в ответ и машет руками, а я боюсь – как бы он не стал прыгать. Потому что он всегда прыгает на месте, когда ему весело. А я ему кричу:
– Только не останавливайся. Я тебя умоляю.
Потому что лед совсем тонкий, и он идёт по этому льду за кошкиным мячиком, который я подарила ему на день рождения всего два дня назад. А он теперь с ним не расстаётся. Даже ест, не выпуская его из рук. Потому что это мой мячик. Потому что это я его принесла.
А когда мы вернулись, мама посмотрела на меня и сказала:
– Ну что ты с ним возишься? За тобой твои друзья приходили. Играла бы лучше с нормальными детьми.
А я говорю:
– Толик нормальный. Он меня на фотографии узнал.
Она говорит:
– Надо всё-таки похлопотать, чтобы его определили в спецшколу. А то здесь за ним, кроме тебя, действительно никто не смотрит. Дождутся эти пьяницы, что он у них куда-нибудь опять упадёт и сломает себе шею. Хотя, может, они этого как раз и ждут. И котлован возле школы никто засыпать не собирается. Ты туда не ходи с ним. А то выбежит вдруг на лёд и провалится. Знаешь, какая там глубина?
Я говорю:
– Знаю. Мы туда не ходим играть. Мы с ним почти всегда во дворе играем.
Она говорит:
– А когда я тебя во Францию увезу, кто за ним присматривать будет? Надо же, как бывает в жизни. Не нужен он никому.
А потом я тоже стала никому не нужна. Мамины деньги к зиме закончились, и надо было искать работу. Но меня не брали совсем никуда. Даже директриса в школе отказалась меня принять. Сказала, что я буду плохим примером для девочек.
А я и не хотела быть никаким примером. Мне просто надо было Серёжку кормить. И сапоги к этому времени совсем развалились. Поэтому я бегала искать работу в кроссовках, которые купила тем самым летом. Они были уже потрёпанные – три года почти. И ноги в них сильно мёрзли. Особенно если автобуса долго нет. Стоишь на остановке, постукиваешь ими, как деревяшками, а сама сходишь с ума от страха – плачет Серёжка один в закрытой квартире или ещё нет?
