– Да, – икал мужекот, – я найду денег, не волнуйся.
– Не фолнуся! Кте найтёсь? Фих! Усыль!
– Опять! Ну уж.
Муж обиделся. Непонятное слово стало нагнетать обстановку.
– Знаешь, что… Я не виноват, что ты потеряла коронку, хотя тебя это не портит. Понимаешь? Никакой разницы! И не смей меня оскорблять!
– Осколять? Осколять? Мелусафес! Осколять! Потумать солько, он осколпился!
– Послусай! Тьфу. Ну себя, тебя. А может, потумаем?
Дама села в кресло и закрыла глаза, она боялась врачей и предпочитала не смотреть на них, тем более что свет лампы бил в глаза. Дама открыла рот и стала терпеть.
– Сплюньте, прополоскайте.
Дама сплюнула, взяла одноразовый стакан с подставки, а рот прополоскала, стакан уронила.
– Ой!
– Не волнуйтесь. Это у нас стаканы такие.
Дама закрыла глаза и расстроилась.
– Сплюньте и прополоскайте.
Стакан упал снова, вода из него выплеснулась даме на плечо и на пол.
– Не волнуйтесь, это типичная ситуация.
Дама поверила и закрыла глаза в надежде, что стаканов больше уже не будет, а будет тепло и приятно, вот как сейчас.
– Ну вот и всё на сегодня, Елизавета Львовна.
Елизавета Львовна вздохнула и поняла, что на её груди что-то лишнее. Она открыла глаза и посмотрела вниз. На её груди, обтянутой неудачным пёстрым свитерком, лежала нежная, немного волосатая стоматологическая рука.
– Со ето? – растерянно спросила Елизавета Львовна и поняла, откуда было приятное тепло.
– Где?
– Фот!
– А это… рефлективно. У моей жены такой же свитер.
– Аааа, у тота латно.
– Сегодня вторник. В пятницу придёте, примерим новые короночки, – с сожалением убирая руку, прожужжал стоматолог-ортопед второй категории, у которого не было никакой жены, и увлёкся письменной работой.
Елизавета Львовна выбралась из кресла, кивнула, подхватила сумку. Но вдруг остановилась, огляделась – никого, опять вздохнула, поставила сумку обратно на стул и сняла свитерок.
– Как доктор, что говорит, – поинтересовался муж, – не надо ещё денег?
– Кафолит, сто потконяет, сто-то у их не полушаеса, слоссный слусай, – жена уронила кусок сосиски, – ты сашем есь сосисхи? Тенех тафаий. Кте ты фсял тенех?
– Каких тенех? А слусай кто?
– Тенех, тулак, а не тенех! Слусай… – жена покраснела, – сфисел тах… не офитал нихто… – растерялась жена. – Хте ты фсял тенех?
– Аааа… заработал.
– Хах?
Муж махнул рукой, ему не очень хотелось вспоминать, как он заработал денег. Он собственно тоже имел отношение к медицине.
Откланявшись, оркестр стал покидать сцену, виолончелист привстал и заметил возле своего нового лакового ботинка что-то беленькое, наклонился и схватил это. Разжав пальцы, он обнаружил, что на ладони лежит коронка на шесть зубов. Аккуратно завернув её в платок, он зачем-то спрятал короночку в карман концертных брюк и, обняв виолончель, ушёл под хилость последних хлопков. Жена, которую он ласково называл Гриф, неожиданно оказалась дома и даже стояла у плиты, на которой что-то горело. Виолончелист срочно вымыл руки и поспешил отогнать Грифа от плиты.
Гриф была взята в жёны из поклонниц. Нельзя сказать, чтобы она была младше своего мужа, но точно не старше. Гриф была потрясающе хороша. Абсолютно прекрасна. Особенно хороши были бёдра. Виолончелист дрогнул и женился на ней по требованию её мамы, папы, бабушки и самой Гриф. Одна была беда – Гриф жгла всё на плите, часто вместе с плитой. А один раз сожгла концертную рубашку, потому что, когда желание быть хорошей женой ещё не остыло, она поставила кипятить эту рубашку в большом тазу с крахмалом – бабушка научила, а рядом в кастрюле варить сгущенное молоко для «моего Майэстро» по рецепту тётки. Банка сгущенки «по рецепту тётки» вдруг выпрыгнула из кастрюли, облетела кухню, ударилась в витражное окно между кухней и ванной, попрыгала на полках и затихла там. Рубашка сделала проще, она выпила всю воду из таза, потемнела и прилипла ко дну навсегда. Гриф прибежала на вопль и сквозь вонючий дымок обнаружила, что кухня обляпана липкой бежевой гадостью, витраж разбит, рубашка уже не рубашка, но и не ужин.
И рубашку, и кастрюлю, и таз, и сгущенку, да и кухню пришлось выбросить и купить всё новое. Но главное, что Гриф во время полёта сгущёнки и обжарки рубашки стояла на балконе, раскачивала бёдрами перед соседом сверху-сбоку и долго думала, чем это у кого-то пахнет и чем гремит.
– Послушай, Гриф, какой потешный вышел случай, – стал рассказывать виолончелист, домывая плиту и выбрасывая макароны.
– Дашь посмотреть? Кто-то из ваших потерял? – после завершения нелепого рассказа спросила Гриф.
– Не знаю, надо спросить завтра. Сама знаешь, как они сразу по домам несутся.
– Есть хочется.
– Сейчас я водичку вскипячу и сварю нам макарончиков.
Гриф покачала бёдрами, которые ещё помнили котика, и села на стульчик поиграть вилкой.
– А что ты сегодня делала, Грифульчик?
– И соус свари! Так, с котиком играла, потом вот неожиданно ему позвонили…
– Котику?
– В квартиру.
– В квартиру?
– Позвонили нам в звонок, сказали, что их котик, и забрали.
– Где же ты взяла чужого котика? Зачем?
– Чужое хорошее всё такое, притягательное. Мягонькое. Я не удержалась.
