Но все это обнаружилось позже, а сперва нужно было н а к о п и т ь д н и. Та зима катилась по Москве изнурительно долго. К ее затянувшемуся финишу я испытывала тяжелую усталость, от ее несвежего снега, постоянной промозглости, от серого неба, серых улиц и серых стен. Едешь в автобусе, держишься за металлический поручень, чтоб устоять на ватных ногах, смотришь в оконное стекло, а за ним — предсумеречный, полутемный город, мелькают нахохлившиеся фигуры, лиц их не видишь, и трудно поверить, что это проносятся мимо тебя самостоятельные миры.
Иногда думалось: что, если б я была пришелицей с дальней звезды, какими бы мне они показались? Странные создания в странной одежде, передвигающиеся на двух отростках, с двумя отростками повыше, которыми они жестикулируют. Из двух отверстий под маленькими кустиками сочится странный нервный свет…
Я входила в метро, странные существа приближались и переставали казаться странными, в них обнаруживалось нечто близкое, почти родное, я уже понимала их молчание, их морщины, их складки у губ и по мерцанию их глаз читала их заботы, их мысли. Это были мои соотечественники и современники, не инопланетяне, а земляки, те, с кем мне выпало пройти во вселенной отпущенный мне кусочек вечности. В метро было тепло и шумно, стоял плотный, почти осязаемый гул, обтекавший со всех сторон, — в нем были слиты шаги, дыханье, обрывки фраз, дальний гром поездов. Потом этот гром становился все ближе, темный холодный зев тоннеля, похожий на громадную пасть, теплел, становился совсем ручным, желтым, домашним, как абажур в столовой у тети на Ордынке, рельсы тоже золотисто поблескивали и показывался головной вагон.
Долгое время я входила с опаской — воспоминание было незажившим, на нем еще не было ни одного струпа. Потом, как я уже говорила, пришла безбоязненность, а с ней и уверенность, что эта встреча ничем не грозит.
Однажды я поднялась из метро и вдруг, будто по чьей-то подсказке, неожиданно огляделась. Сзади, раскачиваясь в воздухе, висел изогнувшийся Крымский мост, подсвеченный светляками машин. Напротив тянулись Провиантские склады. Все было привычно, но я почувствовала, что вечерний воздух полон ожидания, а вечерние огни улыбчивы, точно сообщники. И ветер тоже не был враждебен.
Он совсем не был теплым, наоборот, он еще пробирал основательно, но все дело в том, что у него был д р у г о й, не зимний запах. То был запах еще не видного глазу, но зарождавшегося цвета, набухавшего под снегом побега. Он исходил от этих голых, казалось, бессильно поникших ветвей, уже не беззащитных, уже сознающих, что в них пробуждается вешняя жизнь. Если у надежды возможен запах, то он, безусловно, должен быть таким. Впрочем, кто сказал, что наши настроения живут вне материи, — я всегда знала, что у них есть свой вкус и свой звук.
Я остановилась на перекрестке. Вдали в дырявых сугробах лежала Большая Пироговская улица, справа угадывалась громада Новодевичьего монастыря. Я вдыхала ветер торопливо и жадно, мной владело тревожное состояние, но не то, что давит и угнетает, оно волновало невнятным предчувствием, и это предчувствие было радостным.
Откуда оно на меня налетело? Зачем вдруг явилось вместе с ветром, который будто шептал мне на ухо что-то лукавое и обнадеживающее? Все это предстояло понять.
Я вспомнила, как однажды Денис сказал мне, добродушно посмеиваясь:
— Стоит сорвать кору с осины — и увидишь ее краснину. Слетит с человека привычный образ — и открывается самое главное.
«Неужели же, — думала я удивленно, — суть моя — в этой короткой памяти? Я была о себе лучшего мнения».
Но эта достойная самокритика мало что могла изменить в моем стремлении заполнить вакуум. Да это и было трудней всего. Скоро сказывается лишь сказка. То предчувствие, о котором я вам пишу, только сулило выздоровление. Потому и сожалеешь о боли, что долго нечем ее заменить.
С первым настоящим теплом я побывала в гостях у Камышиной. Года два назад она задешево купила сруб в одной обезлюдевшей деревеньке. Там она проводила часть лета в вызывающем одиночестве. И вот — надо сказать, неожиданно — Мария Викторовна пригласила меня. Поколебавшись, я решила к ней съездить. Думаю, дело было не в том, что меня потянуло на встречу с природой, ни даже в потребности отдохнуть, это было, скорее всего, данью еще не изжитой поре моей жизни. Умный Ганин, кажется, догадался об этом, он сказал, покачивая головой:
— Сентиментальное путешествие.
Я внимательно на него посмотрела, надеясь обнаружить улыбку, но она, как всегда, надежно укрылась в аккуратной ямке на подбородке, делавшей его лицо молодым.
Дорога до незнакомой станции заняла три часа. На пустой платформе я сразу увидела Камышину. Она еще больше похудела, на смугловатом ее лице еще отчетливей проступала нездоровая желтизна. Мы обнялись, она воскликнула:
— Дорогая, оказывается, я по вас соскучилась! — и трижды меня поцеловала.