— Ну, что? — говорила она лихорадочно. — Страшно прочесть такое, правда? Не желала б я быть на его месте!
Мне не хотелось ее огорчать, но я знала, что ее адресат снесет эти вопли довольно спокойно. (Так оно и оказалось впоследствии. «Как вам это нравится? — спрашивал Бурский, недоуменно пожимая плечами. — Откуда известно ей, что мне дорого? Я с ней двух серьезных слов не сказал. А уж лютость! Точно с цепи спустили».)
Разумеется, я не посвятила Камышину в то, о чем думала. Я отмалчивалась. Да и поддерживать такой разговор при моих дружеских отношениях с Бурским было бы попросту непорядочно. Мария Викторовна была откровенно раздосадована моей неконтактностью.
— Боюсь, что я попала впросак, — сказала она, кусая ногти, — я вижу, вам это все неприятно. Вас что-нибудь связывает?
— Старая дружба, — ответила я возможно нейтральней.
Спустя несколько длинных дней я уехала. В Москве мне казалось, что тишина в сочетании с красотой этих мест, о которой взахлеб писала Камышина, окончательно меня исцелят. Но все вышло не так, как мне рисовалось, хотя я и нашла все, что было обещано.
Есть различие меж тишиной и беззвучностью. Очень скоро мне стала ясна ошибка. После этой долгой и горькой зимы я себя ощущала вычерпанной, пустой, как снятая кожура. Вот и кинулась в камышинский скит, куда она никого не пускала, сделав для меня исключение, надеясь, что со своей пустотой я придусь ко двору в ее пустыне. Но теперь я вспомнила, что когда-то я сталкивалась с противостоянием этих двух понятий. И в самом деле, заполнить пустоту еще можно, в этом смысле она дает надежду, а пустыня уже обрела завершенность.
За несколько дней, проведенных с Камышиной, я испытала перенапряжение. Я была вынуждена к ней применяться, во всяком случае, ей соответствовать. Хотела я или не хотела, мне пришлось войти в образ, которого ждали. Немудрено, что, вернувшись в Москву, я чувствовала себя еще больше уставшей, словно после нелегкой работы. Что удивительного? Даже шаг в сторону от себя обходится непомерно дорого. Вы можете сказать мне, что в человеке умещается много разных особей, тут же вспомнится чеховская «душечка», какой-нибудь современный Протей, двуликий или многоликий Янус. Все так. Но «душечка», многократно меняясь, всякий раз оставалась самою собой, она была естественна в своих ипостасях.
Пусть в каждом из нас — толпа людей, они органически сосуществуют. Само их множество и создает тот человеческий состав, который всех их объединяет. Допускаю, что можно себя изменить целенаправленным воспитанием, но и это — естественный процесс.
И совсем другое — напялить маску, войти в образ, как говорят рецензенты, подогнать себя под модель экрана, литературный персонаж или просто действовать соответственно стилю, принятому в той или иной среде. Утрачиваешь свое естество, становишься куклой, а между тем ни один побег не приносит счастья — ни в гульбу, ни в отшельничество, ни, тем более, в искусственное существование.
Быть естественным еще вовсе не значит быть счастливым. Ни в коей мере. Но это значит, во всяком случае, не поддаваться критическому отношению, с которым ты сталкиваешься, едва родившись.
Лето минуло, я сдала статью о старых композиторах, и она была принята. Отец поздравил меня, чрезвычайно довольный. Не думаю, что он ждал моего возвращения в лоно музыковедения, но он был уверен, что отпуск, взятый у Мельпомены, нужен мне нравственно и физически.
Я вернулась к Леониду Андрееву. Я читала попеременно то прозу, то пьесы, и все размышляла над тем, насколько декоративней, сочиненней и площе был его театр и что именно в нем он стяжал трескучий, почти неправдоподобный успех. Здесь за личной судьбой угадывалась определенная закономерность, и мне очень хотелось в ней разобраться.
Между тем открылся театральный сезон, на стенах и тумбах запестрели афиши, газеты печатали интервью с руководителями театров, на телеэкранах вновь мелькали знакомые лица, сулившие зрителям разнообразные подарки. Сообщалось и о том, что в ближайшие дни возобновятся спектакли и в «Родничке», вернувшемся из гастрольной поездки по Западной Сибири. Вскоре от Ганина я услышала, что Денис собирается показать «Аввакума». Это должен был быть закрытый просмотр для маленькой группы избранных зрителей, просмотр, который для судьбы спектакля имел важное, если не решающее, значение. По слухам, Денис сильно нервничал.
— Вы пойдете? — спросил меня Ганин.
Я ответила, что не пойду. Прежде всего, меня не звали. Разумеется, получить приглашение ничего не стоило, только дать знать, что я интересуюсь спектаклем, но я подумала, что для меня это будет чрезмерное испытание.
— Не хочу отвлекать собою внимания от того, что происходит на сцене, — объяснила я, улыбаясь.
Улыбка моя вышла натянутой, но Ганин сделал вид, что мои слова его изрядно развеселили. Мы условились, что после прогона он приедет ко мне и все расскажет.