«Но все же, все же… Было и это, почти античное: «Аз тя и с детьми благословляю: дерзай проповедати… а о нас не тужи… а егда разлучат, тогда нас в молитвах своих не забывай…»
«Любил он ее с такой безоглядностью? Жалел до муки, болел душой. А остального мы не узнаем. «Это закрыто и не дано».
«Наташа. Если бы… «В борьбе неравной двух сердец…»
«Икона, от древности почерневшая. То раздвигается, то сходится, впуская и выпуская людей. То затемняется, то высвечивается. Расколотые врата».
«Откуда-то, неизвестно откуда, словно бы из подземных недр, зарождается некий звук. Что-то зловещее и тревожное. Некая тайная угроза. И то торжественное, что смутно присутствует во всякой трагедии. Дрожит. Набирает силу. Слабеет. И осторожно уходит в потай».
«Ино что у нас в Москве учинилося:
С полуночи у нас в колокол звонили?»
«Цвет темный, словно бы опаленный редкими огнеподобными сполохами. Грозный цвет насильственной смерти».
«Ах, нынешна зима не погожая была,
Не погожая была, все метелица мела,
Завьяла, замела, все дорожки занесла…»
«Раскол умов. Раскол чувств. Расколотый мир».
«Чьи имена сохранила память, кроме имени самого протопопа? Имена его жены и детей? Даже имя последнего сына безвестно. Имена Епифания, Федора, Лазаря, разделивших его судьбу. Еще десяток имен, с ним связанных. Но эти тысячи, прошедшие с ним торным мученическим путем… Кто они? Где их истлевшие кости?»
«Подите, братцы, на святую Русь
Приходит мне смертынька скорая…
…Мне жаль-то малых детушек,
Осталися детушки малёшеньки,
Малёшеньки детушки, глупешеньки,
Натерпятся голоду и холоду».
«Поп ты или роспоп?»
«Полно про то говорить. И сами знаете, что добро «до́бро».
«Как начал, так и скончал!»
«А впредь, что изволит Бог!»
Остальные записи (разумеется, вы их также получите) относятся непосредственно к композиции. Возможно, в них вы не обнаружите чего-либо нового и вам неизвестного. В отличие от этих заметок. Думаю, что вашему проницательному взгляду они скажут многое, очень многое.
Чем чаще я их перечитываю, тем больше я убеждаюсь в том, что у Дениса со своим героем возникли сложные отношения, и он выяснял их с какой-то надсадой. («Поп ты или роспоп?») Поздней мне стало достаточно ясно, что в ту пору наш прирожденный лидер пересматривал свое отношение к лидерству, что и выплеснулось в этом несчастном спектакле.
Из душевной путаницы может родиться музыка, стихотворение, книга, но театр — в основе — искусство грубое и в своем морализаторском пафосе требует четкости задачи. Казалось, главный принцип Дениса, который требовал резкой конкретности и отрицал условные образы, соответствовал этим требованиям. Так, да не так. Пока он ставил сказки и притчи, преобразование канонических масок в реальных людей, действующих в реальной среде, сообщавшее его работам такую мощную эффективность, вызывало шумное плескание рук. Но на сей раз это рентгеново зрение, сколь ни странно, его подвело. Он боялся идеи в чистом виде — даже самой возвышенной и героической, — и, быть может, ее-то сильней других. Чем он дольше жил со своим героем, тем больше видел в нем проявлений, не всегда согласных с великой легендой.
Однажды я сказала ему, что это свойство ему помогает при встрече с вымышленным лицом, но оно может стать небезопасным, когда он столкнется с лицом историческим. Слишком много появится оппонентов, привыкших к забронзовевшим чертам. Он припомнил мне тут же все мои прозвища — и Пифочку, и Кассандру Георгиевну, — к несчастью, я оказалась права. Наше мышление и тем более восприятие привычно к некой определенности, которой мы сплошь и рядом избегаем в своей повседневной жизни. Так или иначе, на сей раз театр вступил в конфликт с этой достойной потребностью.
Было бы лестью самой себе сказать, что все это стало мне ясно, когда я узнала об исходе просмотра. До этого было еще далеко. А в тот вечер мы сидели с Ганиным в кухоньке, рассеянно глядя сквозь окно на темный осенний Неопалимовский.
Бывают минуты, когда одиночество действительно почти нестерпимо. Я смотрела на его хмурое, усталое лицо пожилого мальчишки и остро чувствовала, как бесконечно ему благодарна за то, что он здесь, рядом со мной, грузно сидит на потертом стуле и мрачно отхлебывает из чашки свой крепкий, медного цвета чай.