Впрочем, кое о чем можно было догадаться и прежде. Я вспомнила, как однажды Ростиславлев сказал Александру Михайловичу, что для таких, как Фрадкин, зиждитель — прежде всего интересный собеседник. Между тем вера не нуждается в уважении.
Бурский, неожиданно для меня, осведомился, как поживает Наташа Круглова. В моем присутствии этот вопрос звучал достаточно бестактно, но я поняла, что Бурский задал его из лучших чувств. Очевидно, он хотел удовлетворить мое любопытство или любознательность, это уж зависит от того, кто как смотрит на такую заинтересованность.
Однако Фрадкин, как это и было ему свойственно, не нашел в этом вопросе ничего пикантного.
— Она — в плохом настроении, — сказал он, — там у них не все благополучно.
— Бедная овсянка, — вздохнул Бурский.
— А ведь правда — похожа! — воскликнул Фрадкин.
— Все люди похожи на птиц, — сказал Бурский авторитетно. — Вот ваш шеф делает вид, что он сокол-сапсан, а на самом деле он — дрозд-рябинник.
Не могу сказать, что эта характеристика Дениса пришлась мне по душе, но задуматься она меня заставила.
Александра Михайловича эта игра привела в восторг.
— И вы каждого можете уподобить? — спросил он, загоревшись.
— А что же тут трудного? — пожал плечами Бурский. — Гуляев — это дятел, Прибегин — журавль. Рубашевский — золотой фазан, а Корнаков — дрофа.
Невозможно было отказать ему в меткости взгляда.
— А Евсеев? — Фрадкин даже зажмурился от удовольствия.
— Иоанн — это крапивник, — сказал Бурский убежденно, — а Ростиславлев — белоголовый сип.
— Ну а как же я? — выдохнул Фрадкин и замер, предвкушая ответ.
— Вы — пеликан, — отрубил Бурский.
Восторг Фрадкина превзошел все ожидания. Выяснилось, что ничего более лестного Бурский не мог сказать.
— Поразительно! — захлебывался он. — Вы действительно так считаете? Нет, это невероятно! А вы знаете, как назывался пеликан? Неясыть! По легенде, он вскармливал птенцов своей кровью. Это символ искупительной жертвы! Понимаете какая штука?!
Орнитологические изыскания Бурского сильно развеселили Фрадкина, и он простился с нами в приподнятом настроении. Бурский же, наоборот, помрачнел.
— Бедняга, — сказал он негромко.
Мы отправились обедать в Дом журналиста, но и там он выглядел рассеянным и озабоченным, будто какая-то неотвязная дума не давала ему покоя. Ни ласковый щебет официанток, у которых он явно был фаворитом, ни мои шутки не возвращали его в обычное состояние.
А я, напротив, повеселела. И не могу отрицать, что причиной было сообщение о неблагополучии между Наташей и Денисом. Где-то, на самом донышке души, пусть на короткий срок, возникло не делающее мне чести, но приятное ощущение. Впрочем, скоро его вытеснили не столь умиротворяющие мысли. Ночью я долго не могла заснуть, бесплодно думая о Денисе.
Странный человек! Мое «учительство» его раздражало; в сущности, он не терпел даже обычного спора; вместо того чтобы искать аргументы, сразу же сетовал на непонимание, но вот, оказывается, и безответственность, это столь женское саморастворение в любимом человеке, выводили его из себя не меньше. Что же тогда ему нужно? Я не находила отгадки.
«Царь Максимилиан» был выпущен и, как вы знаете, принят весьма прохладно. В чем тут было дело? Мне кажется, что на сей раз Денис н е н а ш е л з в у к а. Тому есть свои объяснения. Он все еще был во власти Аввакумовой трагедийности и не мог воспринять д в о й с т в е н н о й природы той народной драмы, за которую взялся.
Более того, он начал наводить мосты между этими столь разнородными потоками, искать несуществующие связи. В спектакле возник некий голос, обращенный к мучителю Максимилиану, и то был, безусловно, голос самого протопопа, решительно здесь неуместный, хотя точное имя Максимиана, римского кесаря, к которому он якобы обращался, действительно было Максимилиан. Однако если Аввакум пользовался им для того, чтобы запустить еще одну молнию в царя Алексея Михайловича, то Максимилиан из народного действа был для этого неподходящей мишенью.
Весь гнев, все угрозы и обличения неслись мимо цели. «На́-вось тебе столовые, долгие и безконечные пироги и меды сладкие, и водка процеженая, с зеленым вином! А есть ли под тобою, Максимилиян, перина пуховая и возглавие?.. а подтирают ли гузно то у тебя?.. Бедный, бедный, безумное царишко! Что ты над собою сделал!»
Все это производило смутное впечатление. Разумеется, само действо было навеяно историческими ассоциациями. Вполне вероятно, в отношениях царя с сыном Адольфом как-то странно, кривозеркально, отразилась история Петра и Алексея, возможно, потому и спешил на помощь несчастному царевичу исполинский рыцарь — римский посол (в народе немало говорилось о связях наследника с Римом), быть может, тут возник даже какой-то отзвук сыноубийства, совершенного Грозным, но все эти мотивы были слишком погружены в стихию ярмарочного представления, чтобы отнестись к ним академически серьезно, во всяком случае при сценическом воплощении.