Но даже из глубоких колодцев полной горстью не зачерпнешь. Стоишь на крутом пригорке над Цоном и видишь его в студеный февраль, когда старуха трижды на дню спускается к проруби и ползет обратно, единоборствуя с гололедом, силясь не расплескать ведра́. (Помнишь то место у Аввакума — «Кольско гораздо!»? Беда, как скользко!) «Семь раз упанешь, назад поедешь, на восьмой — расшибешься, потом отряхнешься да на девятый, глядишь, и взлезешь…» А я к ней ездил когда за лаской, когда согреться ее любованием, в этот раз за утешеньем прибыл. Она и утешила. «Пужаться неча…» Это о н а м е н я жалела! Значит, я конченый человек.
Нищих недаром не уважали, даже сочувствуя их убожеству. Они не молились, они вымаливали. «Не христа ради, а ста ради» — так? Жалобщик корыстен не меньше. Участие для него подаяние, вовсе не укрепление духа. Теперь я понял: песенка спета. И нотки не осталось в запасе.
Должно быть, мы гибнем от ненасытности. Ведь, если подумать, судьба сложилась так пышно, как даже мечтать не смел сирота из Мценска, орловский парень. Откуда ж всегдашняя неудовлетворенность, вечный осадок: не то, не так. Все мы, кого называют «художниками» (довольно напыщенное слово), устроены на особый манер: нам меду, так уж и ложкой.
Странно, странно идет наша жизнь — словно бы мы на другой звезде. Ну, растолкуй мне, как соотносятся с покойной старухой все эти бури вокруг народности искусства и его национальной основы. Статьи Серафима? Стихи Ивана? Тропические плачи Марии? Во всей этой лихорадочной деятельности первенствует самовыражение, а значит, и жажда себя утвердить. Ничего удивительного. Две эти страсти нерасторжимы, как сиамские близнецы. Боль и сознание вины могут побудить тебя к творчеству, но чем полнее и безотчетней ты отдаешься его потоку, тем дальше отходит все побудившее, внезапно ты уже не испытываешь ни вины, ни боли — лишь упоение. Лишь гордость от собственного могущества, неважно, подлинно оно или мнимо.
Дурно ли это? Должно быть, нет. Уж такова твоя дорожка. В конце концов, каждому — свое, но отчего же это «свое» так драматически несравнимо с другим уделом, с другой судьбой?
Вопрос риторический. И неумный. Ответа и нет и не может быть. Но коли так, то есть ли смысл многим отчаянным полемистам так истерически лезть из кожи? Слитность и родственность их мира, достаточно умело возделанного, с миром старухи — вполне иллюзорна. Слитность и родственность нам даются одною общею повседневностью, в противном случае они достигаются разве что всенародным бедствием, от чего, конечно, избави бог.
Короче, вспомни Кориолана. «Он любит свой народ, но с ним в одной постели спать не станет».
Ты скажешь, что эти полемисты преданы национальной идее. Что они ею честно воодушевлены. Но это не очень меня успокаивает и располагает в их пользу. С недавних пор я отчетливо понял, что эта идея во мне вызывает ясный и непритворный страх. Что-то уж слишком она приятна и удобна своим приверженцам. Ведь святые идеи в быту трудны, особенно для тех, кто им служит. Возможно, что в своем идеальном, так сказать «дистиллированном», виде она плодотворна и высока, но кто ее сможет герметизировать и сохранить неприкосновенной? Подобно человеческим чувствам идеи на месте не стоят. Им, знаешь, свойственно самодвижение. И если идею, о коей речь, предоставить естественной динамике, ох быстро же станет она опасной. Эта динамика, как известно, приводит ее почти неуклонно к патологии, если не к зоологии. Лестно поверить в свою особость, а там — полшага до вседозволенности.
И сколько их было, претендентов на вакансию избранного народа — эллины, иудеи, римляне! Британцы. (Недаром же островитяне!) Пришло девятнадцатое столетие, по Гегелеву знаку стали избранниками спиритуальные немцы, а там заговорили и о миссии славян.
Каждый из наших миссионеров представлял свои доказательства, каждый искал наше место в истории и наше отношение к ней.
Один говорил о полной свободе от ее наследия, что обеспечило нашу духовную суверенность. Другой утверждал, что нам дано постичь мистический субъект истории и воспринять ее как откровение. Третий — христолюбивый демон — предложил как вернейшее ее мерило свой высокомерный эстетизм — в отличие от освиневшей Европы нам подобала любовь к красоте.
(А разве наш великий писатель не сказал о нашей всемирной отзывчивости как о нашей же исключительности? Исключительность — в исключительном даре от нее отречься! Но вновь — она.) Бесспорно, у истории есть свои навязчивые идеи, и, видимо, эта — одна из них.
Меньше всего я теоретик, я бродяга и на дуде игрец, и гляжу я со своей колокольни. Так вот, в искусстве эта идея в конечном счете может создать весьма доктринерскую эстетику. Холодом от нее будет веять, несмотря на лирические всхлипы и кликушеские завыванья.
Только вспять может быть обращен ее взгляд, потому что там — ее вдохновение. Златая пора — ничего от лукавого и все, казалось бы, лишь свое. Само собой. Бес всегда иноземец, зато святой — всегда земляк.