Это была в известном смысле трагикомическая история. Женское чутье меня не обмануло. Бурский поколебал равновесие Камышиной, и это открытие ее повергло в состояние нравственного шока. По-своему она была цельной натурой и поэтому показалась себе ренегаткой. Однако страсти, как бывает всегда, возобладали над всеми доводами. И внезапно она явилась к Бурскому почти в невменяемом состоянии. Не берусь воссоздать весь ее монолог, но в конце концов она объявила, что его она любит и ненавидит, себя же за это презирает, а потому намерена на его глазах сейчас же выброситься в окно. Подозреваю, что подсознательно, скрывая это от себя самой, она ждала какого-то ответного порыва, но Бурский только напомнил ей, что здесь достаточно высоко. Эти слова Мария Викторовна, очевидно, приняла как издевку — Александр жил на девятом этаже, и в такой справке необходимости не было. Самое грустное, что в соседней комнате укрылась приятельница Бурского, особа с острым язычком. Выйдя из своего убежища, она сказала, что пришедшая без приглашения дама вправе распоряжаться собственной жизнью и никто не смеет препятствовать ей привести в исполнение свой замысел. Во всяком случае, она просит Камышину либо немедленно сигать из окна, либо удалиться обычным манером, ибо сама законная гостья ограничена во времени и не может ждать, пока роковое решение будет принято.
Все кончилось тем, что Мария Викторовна убежала «с какими-то заклятиями» (Бурский впоследствии так и сказал — не «с проклятиями», а «заклятиями»), дома же пыталась себя отравить — слава богу, медицина оказалась на высоте.
Скверная история. Вдобавок она не осталась в тайне — приятельница Бурского была болтуньей. Все это не прошло бесследно, — Камышина стала сильно похожа на городскую сумасшедшую, а Бурский заметно помрачнел. И хотя сама по себе такая реакция говорила в его пользу, мне было жаль прежнего Бурского, от чьей победоносной улыбки, бывало, кружилась моя голова.
— Ах, Александр, — вздохнул Ганин, — погубят тебя твоя красота и боеспособность! Помяни мое слово.
У Бурского бедная Мария Викторовна не вызвала никакого сочувствия.
Мы простились. Некоторое время их голоса доносились с лестницы, потом смолкли. Стараясь ступать осторожно, я тихонько вошла в кабинет. Отец спал. Лицо его было уставшим, словно после тяжелой работы, и, как мне показалось, обиженным. Я медленно отошла к окну и стала смотреть на Неопалимовский, чувствуя, как ко мне возвращается свербящая головная боль.
За стеклом был привычный московский март. На проезжей части лежал бугорчатый, темно-сизый снег, и она была похожа на небритый подбородок, покрытый редким седым волосом.
Впервые меня совсем не радовало несомненное приближение весны. Я не ждала от нее ничего доброго.
В ясный, совсем уже летний день я обнаружила в почтовом ящике конверт внушительного объема, надписанный знакомым почерком. Я вскрыла его, не веря глазам, от поспешности надорвав первый лист.
«Милая Саша, — писал Денис, — сей монолог я начал на орловском вокзале, куда я явился за билетом. Касса долго была закрыта, очередь — зело велика, времени у меня было с запасом. Не уверен я, что тебе приятно и тем более нужно это письмо. Но мне написать его — необходимо. Что делать? Всегда я прежде всего думал о том, что нужно мне. В этой скверной привычке — причина всех бед. И моих и чужих. Теперь-то я понял.
Как видишь, я очутился в Орле. Зачем? Что рассчитывал тут найти? Не знаю. Ни завершенной мысли, ни попытки сыграть античного юношу, припадающего к родимой почве, — что-то безотчетное было в этом движении, почти неожиданно я оказался в вагоне, захваченном приборостроителями.
Они также устремились в мой город — на всесоюзное совещание. Допоздна обсуждали свои дела, всякие новости и новостишки, пили чай и армянский коньяк. Полночи я простоял в тамбуре, лег последним, но первым встретил рассвет. Замелькали знакомые станции — сперва Отрада, потом Стальной Конь. От рассады поднимался туманец, означавший, что за окном — прохладно, стоит приняться теплу — всё блестит.
День у тетки, совсем одряхлевшей, с головой ушедшей в свое цветоводство, — круглые сутки она в саду, где вслух разговаривает с цветами — своеобразное помешательство, впрочем, не худший его вид, ведь так проявилось оно у Офелии? Одиночество шутит с нами горькие шутки, мы все же худо к нему приспособлены, даже самые стойкие и привычные.
Снова блуждал по холмистым улицам, потом через Выгонку двинул в Прокуровку, а там — и в новый микрорайон. Орел садов и монастырей нынче шагает в ногу со временем, так сказать, наравне с веком. Строит вычислительные машины, гордится сталепрокатным заводом и рождает новый фольклор. Когда-то самым ходким названием было «дворянское гнездо» — беседка-ротонда над Орликом, зеленая чаща в самом центре, теперь же — «китайская стена», жилой дом, растянувшийся на квартал, по дороге в щеголеватый мотель.