Зачем я искала ему соратников? Он — сам по себе. Зачем твердила о полемическом темпераменте? Ловчим птицам, возможно, он важен, а певчая птица и так споет. Немало я знала способных людей, чьи способности деятельно служили интересам или пристрастиям, но есть ведь и те, кто черпают жизнь только во всем ее многообразии.
Зато им и ведомы эти минуты, высшее состояние духа, когда он способен взмыть над собой и освободиться от собственной власти. Эти минуты их посещают в творчестве, в постижении мира и — я свидетельствую — в любви. Совсем не каждый дает разгореться этим искоркам, если даже они тлеют, то и дело их профилактически гасят. Должно быть, они пугают возможным исчезновением нашей личности, с которой мы привыкли носиться и которая нас под конец гнетет. Недаром отец вздохнул однажды: так себе надоешь, что и смерть не страшна. Он мог позволить себе эту шутку, но не всем она по зубам — слишком много в ней горькой правды.
— Прости меня, — сказала я вслух, точно Денис мог меня услышать, и тут же оборвала себя. «Сладкая водица и умыться не годится», — часто говорил мне Денис. Да и всякое произнесенное слово было сейчас ненужным и лишним, так же как лишними и ненужными оказались все наши раздоры и споры. Жизнь его не пройдет бесследно, как бы ни повернулся век. Впрочем, век на исходе, а что там в следующем? Как говорила старая Комариха, «это закрыто и не дано». И все-таки должен прийти этот день, когда люди устанут от апокалиптики, о которой писал мне Денис, и попробуют жить по разуму. В конце концов, все, в чем нет любви, бессмысленно. Самые дерзкие замыслы. Самые большие дела. Самые гордые победы.
Я ощутила, как во мне крепнет ожидание счастья, завтра я буду в любимом городе, в котором сейчас торопит время любимый и любящий человек. Словно пытаясь задобрить судьбу, я сразу напомнила себе, что ждать счастья — рискованное занятие; те, кто ждет его, счастливы не бывают, радости внезапны и коротки, и не для счастья приходим мы в мир, надежность — только в твоем призвании, если, к тому же, не ты избрал его, а оно избрало тебя.
Понимала я, что этот жар ожидания очень скоро станет воспоминаньем, сначала — нашим, а после — о нас. Прошло столько людей на моих глазах, пройдем и мы, никуда не денешься. Но думать об этом сейчас не хотелось, хотелось жить — полней, безоглядней. Кто это однажды сказал — в конце концов, жизнь это всего лишь тридцать тысяч дней, если тебе повезет? Значит, нужно дорожить каждым днем.
Я огляделась. Нет никого, лишь те же голуби у осины. Кто-то содрал с нее кору, и она пламенела красниной, почти бронзовой в разливе заката. Казалось, полыхавшее солнце, особенно щедрое напоследок, поило землю праздничным светом и медлило расставаться с нею — так была она хороша! И я теперь знала, где был отец, когда часами смотрел в потолок в свои рубежные мгновенья.
Но я знала и то, что слезы в глазах, с которыми я уже не боролась, — те слезы, которых я так ждала. В них больше отрады, чем печали, надежды, что все еще впереди.
И, глядя сквозь них на летний мир, я тихо прощалась с моим Денисом и думала о том, что ушло, о том, что открылось, и еще о чем-то, что я чувствовала, но не умела назвать.
Впоследствии то лето он назвал судьбоносным. Для краткости, говорил Владимир. Точнее было бы его назвать летом исторического решения. Но слишком длинно, язык устанет, чем короче, тем выразительней.
Историческое решение заключалось в том, что он надумал перебраться в Москву и там учиться в аспирантуре. Зачем ему понадобилось то и другое, он толком и сам не мог объяснить. Для научной деятельности он едва ли годился — неусидчив, взрывчат, нет основательности. Его трудоустройство — тому свидетельство. Где вынырнул бывший студент-историк? В архивах? В экспедиции? В школе? Ничуть не бывало. Он ухватился за свободную вакансию в местной газете, в отделе писем. Смех, да и только. Теперь скажите, при чем тут наука?
И зачем потребовался переезд? Недовольство средой? Ничего похожего. Повседневная жизнь была не в тягость. Всего год, как он одолел факультет, и эйфорическое состояние от перехода в новое качество все еще сладко кружило голову. Самостоятельный человек, называющий себя журналистом, — об этом можно только мечтать. А город был южный, пестрый, приморский — и из него уезжать на север? Все было странно, как-то невнятно. Люди срываются с насиженных мест оттого, что им худо, а он уезжал оттого, что ему было хорошо.