— Нет, можно сказать, я уже пассажир. Что с Абульфасом? Уж больно мрачен.
— Кто знает? — пожал плечами Славин. — Люда отсутствует. Вот моя версия.
— Будем верить, это не отразится на кофе, — выразил надежду Владимир. — Как ваши дела, Матвей Михалыч?
— Сам не пойму, на каком я свете, — со вздохом отозвался Пилецкий. — Говорят, что с Чуйко — вопрос решенный.
— Ну и что из того? Не съест же он вас, — заметил молодой человек.
— Про то, Володя, никто не ведает. — Пилецкий печально махнул рукой. — Вы собрались в Москву, насколько я знаю?
— Так точно. Могу захватить письмецо.
— Благодарю вас. Надо подумать, — Пилецкий поднялся с горьким кряхтением. — До свидания, Яков. Так ты поразмысли… Володя, счастливого вам пути.
— Бедняга, — сказал Владимир с улыбкой, глядя, как он плетется к выходу. — Еще одна бессонная ночь.
— Нет от судеб никакой защиты, — меланхолически кивнул Славин.
Оба сочувствовали Пилецкому, с той разницей, что за участием Якова были годы, насыщенные событиями, весьма драматическая судьба и — как следствие — понимание, что творилось с тучным смешным человеком, ощутившим колебание почвы под ревматическими ногами. Во Владимире собственная доброжелательность вызывала к тому же приятное чувство. Удивительно поднимало дух — хотя он в этом себе не сознался б — сопоставление этой жизни, барахтающейся, по существу прозябающей и потихоньку сходящей на нет, с тем, что испытывал он в это лето, и с тем, что ему еще предстояло, — сладкое ощущение силы, запах удачи, долгий маршрут.
Они сидели, почти не прислушиваясь к долетавшей из-за стены мелодии, но она входила в с о с т а в вечера, вбиравшего походя в свое движение все дальние и близкие звуки, все различимые цвета — дыхание моря, шелест листвы, пляску теней на садовых дорожках, свечение звезд и фонарей. Частью вечера был и их диалог, такой же неспешный и элегический, прелесть которого состояла не в содержательности, а в тоне и взаимной симпатии собеседников.
И вдруг решительно все изменилось — раздались жидкие аплодисменты, двери распахнулись, в сад хлынули люди — окончилось первое отделение. Владимир вспомнил, что нынче в клубе концерт городского эстрадного оркестра под управлением Павла Каценельсона. Оркестр выступал у дорожников часто, музыкантов все хорошо знали, и они легко переступали барьер, отделявший зрителей от артистов. В антракте они обычно прогуливались среди тех, кто пришел на их выступление.
К столику Якова и Владимира приблизился вальяжный брюнет, несколько раздавшийся в талии. Над небольшим алебастровым лбом нависала мощная шевелюра. Пышные волны в мелких колечках лежали широкими террасами, сужавшимися при подъеме к вершине. Лицо его сильно напоминало спелый, на диво созревший плод. Спелыми были обильные щеки и алые вывернутые губы, занимавшие много больше места, чем это им обычно положено, очень похожие на седло. Впрочем, их вызывающую величину компенсировал скромных размеров нос, едва заметный на круглом лике. Зато обращали на себя внимание темно-смородиновые очи, несколько выкатившиеся из глазниц. Они взирали на белый свет с тайной обидой и подозрением.
— Вечер добрый, пришли нас послушать? — осведомился он у друзей.
— Не взыщите, Эдик, из-за стены, — ответил Славин, кивая на стол.
— Вы ничего не потеряли, — Эдик махнул округлой дланью. — Публика сонная, не раскачаешь, ребята тоже костей не ломают. Каценельсон из себя выходит. Я нарочно ушел подальше. Так надоели его истерики… По натуре это тиран.
Эдик Шерешевский был трубачом, фигурой по-своему популярной. Он ухитрялся з а п о л н я т ь с о б о ю п р о с т р а н с т в о. С ним постоянно случались казусы, о его бесцеремонности ходили легенды, равно как о его донжуанском списке. Но сам он себя воспринимал по-иному. К любым проявлениям авантюрности относился неодобрительно, в себе же ценил моральные принципы, положительность и здравый смысл. Владимир только диву давался, когда этот страстный женолюб так непритворно сокрушался по поводу прохудившейся нравственности. Было трудно понять, чего тут больше — наглости или же простодушия. В конце концов он пришел к убеждению, что Эдик — законченный экспонат и что труба Эдика много умнее Эдика. Славин этого не оспаривал, но, бывало, ронял, что не все так просто.
— Я, пожалуй, присяду на полминутки, — сказал Эдик, опускаясь на стул. — Здравствуйте, Волик, рад вас видеть.