Владимир поморщился. Он не любил своего уменьшительного имени. В детстве оно ему доставляло болезненные переживания. В этом сочетании звуков заключалось что-то обидно ласкательное, вполне домашнее и ручное, лишенное даже оттенка мужественности. Это было унизительно точное имя «мальчика из хорошей семьи». Он бунтовал и, к досаде родителей, требовал, чтоб его звали Костиком. В «Костике» было нечто у л и ч н о е, угадывался сорвиголова. Владимир был так упрям и настойчив, что второе имя почти привилось, но с возрастом и все большей зависимостью от документов и удостоверений двойственность начала тяготить. «Костик» стал возникать все реже и остался некой визитной карточкой, которая извлекалась на свет только для незнакомых девушек.
— Вот и Эдик, — сказал Владимир. — Сей остальной из стаи славной каценельсоновских орлов.
— Сами сочинили? — спросил Эдик.
— Почти. Пушкин Александр Сергеич приложил руку.
— Так и сказали бы, — поморщился Эдик. — Я и сам иногда не прочь пошутить, но если Пушкин, при чем тут вы?
— А я говорю вам, здесь было соавторство. Разве же вам самому не ясно, что «каценельсоновских» — это мое?
— Ай, бросьте… — Эдик махнул рукой. Показав глазами на Абульфаса, он, понизив голос, сказал Славину: — Спросите этого мавра, где Люда?
— А что сами не спросите?
— Будет рычать. Распустился. Испортит все настроение. А мне сейчас на сцену идти.
— Абульфас, — спросил Яков — неизвестно, где Люда?
— Люда больна, — отрубил Абульфас.
— Чем же?
— Она мне не говорит.
— Бедная девочка, — сказал Эдик. И добавил разочарованно: — Полный бекар.
На его наречии эти слова означали фиаско. Абульфас проворчал как бы в пространство:
— Пустой человек. Ни хвост ни грива. Какой с ним может быть разговор?
— Постыдись перед лицом окружающих тебя людей! — с негодованием крикнул Эдик.
— На воре тряпка сгорела, — сказал Абульфас, продолжая беседу с самим собой.
— Нет, как вам это нравится! Просто черт знает что! — возмущение Эдика не имело пределов. — А для администрации — я поражаюсь! — все это в порядке вещей…
К директору клуба у него были давние претензии. Устойчиво кислый взгляд, посредством которого директор общался с внешним миром, Шерешевский почему-то относил на свой счет и находил в нем нечто глубоко оскорбительное. Владимира всегда умиляла та непосредственность, с какою Эдик требовал от человечества ласки. Даже равнодушие было для него нестерпимым. Внимание дам, с одной стороны, уверило его в своей исключительности, с другой же — сделало уязвимым. Дамы самого разного возраста и впрямь носили его на руках. Оставалось лишь пожимать плечами, видя, как они млеют от цветистого мусора, который Эдик обрушивал на их головы. Этот ли водосброс красноречия, тон ли, ленивый, несколько сонный, но не допускающий возражений, — все вместе воздействовало на собеседниц с почти неправдоподобным эффектом.
Славин однажды сказал Владимиру:
— У него штампов — вагон с прицепом и, на его счастье, нет вкуса. Стало быть, его дело в шляпе. Когда он вещает, все ласточки гибнут. Ведь слышат они именно то, о чем мечтают в бессонные ночи. И чихать им на наше чувство меры.
Естественно, соперничать с Эдиком Абульфасу было не по плечу, несмотря на все похвалы его искусству готовить кофе. К тому же для Люды он был сослуживцем, а Шерешевский был артист, существо из другого мира. Можно только вообразить, что с ней творилось, когда он, как бы нехотя, выходил на авансцену, раздувал свои щеки, еще протяженней выворачивал мясистые губы и впивался ими в шейку трубы. И этот бог, повелитель звуков, находил в ней достоинства! Как не свихнуться?
Между тем Эдик не мог успокоиться. Явное недоброжелательство ближних просто лишило его равновесия.
Славин старался его утешить.
— Ничего не поделаешь, — сказал он задумчиво, — это оборотная сторона вашего успеха у женщин.
Хорошее настроение вернулось к Эдику.
— Ну-ну, — сказал он. — Как говорится, не я имею у них успех, а они имеют успех у меня.
— Будет вам скромничать, — сказал Владимир, — о ваших триумфах легенды ходят.
— Ну-ну, — сказал Эдик, излучая сияние, — я и сам иногда не прочь пошутить, но тут, знаете, не до шуток.
— Вам надо жениться. Не то пропадете. Слишком лакомый вы кусочек.
— Вот еще, — Шерешевский нахмурился, — даже себе не представляю, какая это должна быть женщина, чтоб я добровольно отдал свободу.
— Она вашу жертву безусловно оценит.
— Никогда, — сказал Эдик. — Они не способны. Они просто-напросто не могут понять, что значат брачные кандалы для мужчины. Они думают, что это брошки-сережки. Нацепил — и гуляй в свое удовольствие. Они не испытывают никакой благодарности. Я в субботу был в гостях у приятеля — мне просто кусок в глотку не лез. Супруга весь вечер на него фыркала. И это не так, и то не так. Я не выдержал, после его спросил: «Она что, помешалась? На кого она фыркает? На мужчину нельзя замахнуться даже цветком!» Честное слово, после этого ужина я буквально не находил себе места.
От возмущения Эдик совсем разрумянился.
— Круто обходитесь с ихней сестрой, — сказал Славин, покачав головою.