Когда он проснулся, было светло. Рядом, полуоткрыв рот, тихо посапывала Жека. Владимир взглянул на часы и охнул — скоро должна была явиться Зина. Стараясь не разбудить подружку, он осторожно отодвинулся от медного раскаленного тела, слез с кровати и торопливо оделся. За стеной переговаривались соседи — протяжный мальчишеский тенорок и хриплый прокуренный голос отца так наскакивали один на другой, что нельзя было разобрать ни слова.
Передвигаясь на носках, чтобы не заскрипели ступеньки, Владимир спустился в утренний дворик и бесшумно, как домовой, направился к зеленой калитке. Калитка эта его умиляла. От нее веяло деревенским покоем, жаль только, что и она скрипела. В центре таких почти не осталось, но в Нагорной части, где жила Жека, похожие еще попадались.
— Здравствуйте, доброго вам утра.
Владимир вздрогнул и обернулся. У распахнутого окна сидел человек, видный по грудь. Лет ему было близко к пятидесяти, лысоватый, полуседой, с мятым некрасивым лицом, на котором приветливо улыбались светлые голубые глаза. Они с трудом сочетались со всем его обликом и казались взятыми напрокат.
— Здравствуйте, — сухо сказал Владимир.
Но его сдержанность не охладила заговорившего с ним человека.
— Вы ведь приятель Женечки, правда? — спросил он. — Очень рад познакомиться.
Владимир понял, что это и есть тот дядя, который своим поведением вызывал недовольство обеих племянниц. Он ощутил двойную неловкость — смущало и появление родственника, встреченного в неурочное время, и его неоправданное дружелюбие.
— Я тоже рад, — сказал он коротко, отворяя зеленую калитку.
— Может быть, зайдете ко мне? Хоть на минутку? — спросил дядя.
Голос его был таким просительным, что у Владимира не хватило духу уклониться от приглашения.
Комната выглядела еще скромнее, чем обиталище сестер. Почти не было мебели — топчан, три стула, комод и стол, прислоненный к окну. Зато книг и бумаг было в избытке, они лежали где только можно — на подоконнике, на столе и на стульях, на топчане, а больше всего — на полу.
— Меня зовут Родион Иванович.
Неведомо почему, имя и отчество показались Владимиру знакомыми.
— Владимир.
— Вы садитесь, пожалуйста. А книжки положите на пол. Ничего, тут их много. Вам удобно?
Только сейчас Владимир увидел, что у хозяина нет ноги. В углу, близ комода, стоял протез, а за топчаном лежал костыль.
— Чем занимаетесь, если не секрет? — осторожно спросил Родион Иванович.
Владимир избегал сообщать, что он сотрудник печатного органа, чем прежде необычайно гордился. Опыт его уже научил, что люди, сведя знакомство с газетчиком, сразу же начинают подумывать о том, как использовать этот канал. Поэтому он ответил небрежно:
— Я поступаю в аспирантуру.
Это не было ложью, хотя не было правдой.
— Замечательно! — воскликнул хозяин. — Значит, будете деятелем науки. А в какой же области?
— Я историк.
Родион Иванович повторил:
— Замечательно. — И добавил стеснительно: — А я вот пишу.
— Что именно? — поинтересовался Владимир.
— Воспоминания и стихи. Но больше — стихи. Воспоминания — это ведь очень долгое дело. А стихи могут иметь быстрый отклик. Они оперативно решают задачу.
«Не стал бы только он их читать, — опасливо подумал Владимир. — Вот счастье-то, что я не сказал, где служу». Родион Иванович словно угадал его мысли.
— Женечка очень мной недовольна. И Зиночка — тоже. Они считают, что из этого ничего не получится. Но я не разделяю такого неверия. Проще всего — опустить руки. Я потому и пишу стихи, что такие настроения у молодежи меня бесконечно огорчают. Кроме того, художественное творчество для меня занятие не случайное. Я мечтал о нем с детских лет. Но не было никаких условий. Мне и школы не удалось закончить. Работа не оставляла времени, очень много уж приходилось, простите вульгарное слово, вкалывать. Сестра — одна, да еще две девочки. Потом, как вы знаете, она умерла. Буквально через какой-то месяц после того, как я вернулся с Великой Отечественной войны. Потом я очень долго лечился, лежал в различных госпиталях. Врачи прилагали большие усилия, чтобы сохранить мою ногу. Я им безмерно благодарен, но, как видите, ничего не вышло. Пришлось перейти на инвалидность. Было от чего приуныть, но я понял, что не имею права. Тем более я всегда был занят, а теперь вот образовался досуг, и я всецело могу себя посвятить любимому и нужному делу. Хотя Женечка с Зиночкой недовольны. Но они со временем все поймут. Я в этом нисколько не сомневаюсь.
Владимир слушал его монолог, раздумывал, как лучше ответить. Он уже вспомнил, почему его имя и отчество были у него на слуху. Перед ним сидел бескорыстный поэт, загнавший в угол беднягу Малинина. Чистый сердцем. Не требовавший гонорара.