— Не знаю. Это — по вашей части.
И опытный Духовитов ушел.
— Интересно, что он будет делать в дальнейшем? — Владимир покачал головой. — Мои безумцы переходят к нему. По наследству. Таково мое завещание.
Он вышел в коридор, где его ждал Николаевский.
— Здравствуйте, Василий Козьмич, — приветливо улыбнулся Владимир. — Счастлив вас видеть. Чем порадуете?
Седовласый политик хитро усмехнулся и потряс протянутую ему руку.
— Есть идея, Владимир Сергеевич. И, по-моему, весьма недурная. На сей раз можно загнать их в угол.
— Присядем, — радушно пригласил Владимир. — Идеи нужно воспринимать сидя.
Они сели на продавленный черный диван, занимавший примерно треть коридора. Мимо них торопливо прошла Леокадия. Владимир дружески помахал ей ладонью, но публицистка лишь вскинула голову, придав добродушному круглому личику выражение независимое и надменное.
— Итак? — спросил молодой человек.
— Они, — все с той же лукавой усмешкой сказал Николаевский, — любят божиться, что хотят сохранить цивилизацию.
— Да, это они — на каждом шагу, — подтвердил Владимир.
— Вот и отлично, — Николаевский удовлетворенно покашлял в кулак. — Давайте предложим им испытание. Пусть сдадутся, если такие заботливые.
— Одна из лучших ваших идей, — с готовностью согласился Владимир. — Но есть закавыка. Тут может возникнуть довольно сложная ситуация.
Николаевский забеспокоился.
— Но какая же?
Владимир нахмурился.
— Могут сделать встречное предложение. А мы не пойдем на капитуляцию.
Николаевский встал и надел шляпу. Он был подавлен.
— Значит, они…
— Так опытные же демагоги, — Владимир грустно развел руками. — Знают, что это и наша задача — не дать пылать земному шару. Так и в любимой песне поется.
Николаевский песен не пел и не знал, но этот аргумент был убийственным. Он попрощался и пошел восвояси. У Владимира защемило сердце. Он медленно вернулся к Малинину.
— Договорились? — спросил Малинин. Владимир кивнул.
— Золотой человек, — вздохнул сотрудник отдела муз. — Я имею в виду не вас, а его. Он существует в мире логики, всегда удается его убедить. А как прикажете говорить с Настюшонком?
Настюшонок был тот самый воитель, который уже в течение года доказывал миру, что он является жертвой циничного плагиата. В плагиате им уличался автор, занимавший видное положение и потому довольно известный. Бедняга Малинин в своем ответе рискнул усомниться, что злокозненный деятель имеет доступ к творчеству Настюшонка. Тогда хлынул новый поток инвектив. Сперва Настюшонок горько смеялся над наивностью органа печати, хотя признавал, что и он когда-то был доверчив и прост душой. Надеясь на помощь молодому таланту, он послал известному человеку целый тюк своих сочинений, чем и воспользовался пират. Когда же неосторожный Малинин осмелился не принять эту версию, Настюшонок обвинил и его. Теперь потерпевшему стало ясно, что Малинин пересылает — само собою, не бескорыстно — его творения плагиатору.
Чувствовалось, что несчастный Малинин находится на грани отчаяния. Утешений Владимира он не воспринял.
— Вам хорошо, — сказал он страдальчески, — вы отрясаете прах с ваших ног, а я остаюсь с этим маньяком.
Владимир прервал его стенания:
— У меня к вам просьба, обещайте, что сделаете.
— А это в моих силах?
— Вполне. Напечатайте хотя бы однажды стихи бессребреника. — Так в газете называли Родиона Ивановича.
— Вы с ума сошли, — воскликнул Малинин.
— Нет. Я — в здравом уме и твердой памяти. Я всю ночь просидел над его стихами и привел их в кондиционный вид. Они не хуже, чем у Паяльникова.
— Прямо уж…
— Уж прямо. Прочтите. Во всяком случае, больше чувства. Напечатайте. Сделайте доброе дело. Это очень достойный человек. А бескорыстие — качество редкое. От вас, например, я его не требую. Я готов оплатить эту услугу.
— Нет, вы спятили!
— Нет, я не спятил. Я отвечу вашему Настюшонку. За собственной подписью. Он будет доволен.
Малинин подумал, потом попросил:
— Дайте-ка мне эти стишата.
Владимир достал памятный лист, полученный от Родиона Ивановича. Теперь почти весь он был густо исчеркан его редакторским карандашом. Малинин прочел и мрачно сказал:
— Понятно. Пишите ответ Настюшонку.
— Я — тебе, ты — мне, — вздохнул Владимир.
Настюшонку он написал следующее:
«Продукция обвиняемого Вами писателя так плоха, что о плагиате не может быть и речи. Не могу объяснить, чем руководствуются те, кто публикует ее, но красть такой хлам совершенно незачем. Если же за этой продукцией и в самом деле стоите Вы, то вина Ваша крайне велика, и вред, который Вы нанесли отечественной литературе, требует особого разговора».
— Больше он вам докучать не будет, — сказал Владимир, запечатывая конверт.
— А что вы написали? — спросил Малинин.
— Секрет фирмы. Но это большая радость — писать то, что думаешь. Прощайте, прощайте. Не забудьте про уговор.
Последнее посещение редактора было коротким, но душевным. Георгий Богданович пожелал успеха и заверил, что чистосердечно забыл все волнения, которые Владимир доставил.
— Но, — сказал он, — ведите себя аккуратно. Там ваши номера не пройдут. Можете ненароком обжечься. Нет, не надо мне отвечать. Я вам сказал, а вы подумайте.