Вообще в наших с ним биографиях, при всей их, казалось, несопоставимости, было не так уже мало общего, — оба мы начинали с музыки, оба от нее отказались и оба жить без нее не могли, оба не сразу определились, оба так или иначе исполняли роли этаких маленьких светил, вокруг которых происходило вращение крохотных солнечных систем.
И в биографиях наших душ обнаружилось тоже немало сходного, — наши раны долго не рубцевались. Дело было, по-видимому, в том, что и я, и он не умели вовремя обуздать разгулявшееся воображение и, как следствие, плохо переносили действительность. Слишком медленно переставали ныть всяческие шрамы и шрамики.
Девушка, и ее можно было понять, не хотела отказываться от Дениса, а он и жалел ее, и желал ее, и был по-своему к ней привязан, но каждый новый день обнаруживал роковое отсутствие сердечной дрожи. Ни кратковременная разлука, ни встреча, ни ожидание встречи — ничто не рождало того трепета, того сочетания восторга и боли, без которого не имеют цены самые яростные объятия.
Денис призывал на помощь память, всегда имевшую над ним власть, снова и снова он воскрешал день впервые испытанного волнения, — сад точно в пунцовой пене, она, смеясь, собирает вишню, руки в царапинах, капельки крови смешиваются с вишневым соком, и все, как в румянах, в красных пятнах — щеки, губы, локти, ладошки. Но память шла неохотно на выручку, искусственно возрождаемый образ, который когда-то так обжег, не оказывал былого воздействия. Отзвук был непрочным, недолгим, душа оставалась нерастревоженной, и после утоления жажды Денисом владело одно желание — оказаться подальше от места свиданья.
Все это кончилось бурно и грозно. Девушка дважды покушалась — и на себя, и на Дениса, — оба раза, по счастью, неудачно. Было много обиды и мало решимости. Это событие всполошило город, а самодеятельный кружок, который свел участников драмы, прекратил свое существование. Так Денис впервые познал на себе, что искусство стоит на огнедышащей почве, что если оно и род игры, то игры опасной, порой жестокой, и очень легко переходит грань, отделяющую от жизни.
Впрочем, урок не пошел впрок. Как вы понимаете, меньше всего мне хотелось бы бросить тень на Дениса и уронить его в ваших глазах. Но вам надо знать, каким он был, а без женщин он не умел обходиться. Все становилось тусклым и пресным и, как он признавался, лишалось смысла. Видимо, он уверил себя, что его готовность к работе находится в самой прямой зависимости от готовности потерять голову. А может быть, так и было в действительности. Столько лет занимаясь постижением так называемого процесса творчества, я не могу сказать, что поняла условия его возникновения. Я знала взыскательных мастеров, которым лишь замкнутость, отрешенность, этакая добровольная схима помогали исполнить задуманное. И знала не менее незаурядных, нуждавшихся в пороховом воздухе. Знала таивших в себе свой замысел и знала выплескивавших его наружу. Иной раз я приходила в растерянность, но, право же, созидательный импульс приводился в действие разрушительной силой, точно в людей вселялись демоны.
Приблизительно в то же время, когда совершались эти события, мать Дениса скончалась. Это был тот случай, о котором им не приходилось читать, но всегда с сомнением, что человек умер, ибо жить было нечем. Мне казалось, что это все же слова, что убить нас могут только болезни. Теперь я знаю — это не так. Беспощадное самосожжение, когда каждый день предъявляешь счет за обиды и беды, до добра не доводит. А в споре с судьбой на что рассчитывать? Судьба и любимчиков не щадит. Единственно, в чем она улыбнулась несчастной непримиримой женщине, — конец был относительно легким. Не удалась жизнь, но удалась смерть. Как вы поняли, связи Дениса с матерью не были прочными и глубокими. Тетка была ему много ближе. Винить за это его нельзя. Есть люди, тягостные для окружающих, покойница принадлежала к ним. Но события, связанные с любовной историей, и кончина матери, и утомительное внимание к его делам и горестям, все вместе взятое, подвело черту под этой второй главой биографии. Точно так же, как мценский, орловский период завершался трагедией, и какой-то срок Денис испытывал подлинную растерянность. Призыв в армию был для него в известном смысле решением проблем. В который раз убеждаешься в том, что отсутствие выбора бывает и благом. Иногда и для очень активных натур.