Служба далась ему не легко, но легче, чем многим. Прежде всего он не был изнежен сахарным детством, а главное, сжавшаяся было пружина теперь, под воздействием новой среды, защитно выпрямилась, вернувшись на привычное место. Институт ветеранства — из самых устойчивых; отслуживающие второй год любят свой нрав показать и напомнить, что салажонку до них далеко. Серьезная проверка характера! И Денис ее выдержал. Очень скоро самые непонятливые смекнули, что этого парня лучше не трогать. Кое-что понял и Денис. И в частности, что человек в стремлении себя утвердить подчас обнаруживает такие свойства, о которых и помыслить непросто. Много всякого в нем намешано, о чем не прочтешь в известных книгах.
Их часть стояла в северном городе, в заветные часы увольнительных Денис знакомился с его жителями. Много в них было своеобычного, непохожего на земляков, быт был устойчивей, ритмы замедленней, во всем строе жизни что-то эпическое.
Само собой, увлечение театром в разлуке с ним стало еще резче. Способности молодого солдата не остались скрытыми, и Денис очень скоро стал популярен, — он и пел, и стихи читал, и занятия музыкой тоже, естественно, пригодились, однажды он заменил певице аккомпаниатора, опоздавшего из-за какой-то нелепицы. А потом он попал и на подмостки местного театра. Ставилась пьеса об одном весьма героическом событии, связанном с историей города. Спектакль потребовал от труппы включения всех наличных сил и скрытых резервов, а они были, естественно, ограниченны. Кроме того, размах сюжета предусматривал массовые сцены, в которых наряду с цивильными гражданами действовали и вооруженные. Не то театр шефствовал над воинской частью, не то воинская часть над театром, так или иначе командование выделило солдат, как-то зарекомендовавших себя в самодеятельности, на помощь искусству. Разумеется, среди них был Денис.
Спектакль не имел большого успеха. Он был из тех мероприятий, которые отвечали больше нуждам создателей, нежели потребности зрителей. Не то чтобы был обречен сам замысел, но, исполненный прямолинейно и скучно, без выдумки, без огня, без изящества, он, конечно, не мог высечь искры в зале. Городские острословы клялись, что артистов на сцене больше, чем публики. «Но зато нас смотрят отборные люди», — отшучивались сами актеры.
Для Дениса, однако, этот спектакль сыграл важную роль. Его в театре узнали, его заметили, его выделили. К концу службы он стал в нем своим человеком, а после демобилизации остался в городе. Исполнял он в театре все обязанности, был рабочим сцены, был бутафором, непременным участником массовых сцен, но хватило ему и ума и воли поступить в театральное училище. Не бог весть какое заведение, но Денису, загруженному работой, не имевшему ни кола ни двора, к тому же стабильно недоедавшему, было непросто пройти его курс. И все-таки славный день настал — он получил тяжело доставшийся документ, посвящавший его в актеры.
Теперь предстояло подумать, что делать. Денис понимал, что остаться в городе было не очень-то перспективно. К нему относились в общем неплохо, но совсем не так, как ему хотелось. Трудно было рассчитывать на то, что в нем вдруг увидят не Денисика, не вчерашнего бойкого солдатика, не мальчика на подхвате, не статиста, не человека при театре, ставшего будничным и привычным, как ворчун кассир, выпивоха пожарник или болтушка билетерша. Для домашних нет великих людей, опасно, когда к тебе привыкают, — не заметят ни сути, ни перемен.
Возможно, что некто проницательный мог бы что-то и разглядеть в полуголодном и плохо одетом, примелькавшемся молодом человеке. И годы, по внешности незавидные, которые он провел в этих стенах, открылись бы в истинном их значении. Возможно, что этот наблюдатель обнаружил бы недюжинную устремленность и умение не дать себе потачки, не расслабиться, не махнуть рукой, не поплыть по течению, что соблазнительно. Всенепременно он бы отметил и похожую на епитимью, непонятную отдаленность от женщин, которая и сама по себе нелегка, а для натуры нервной и страстной — поистине тяжкое испытание. А ведь это был вполне сознательный, наложенный на себя запрет. Дело было даже не в том, что орловский опыт устрашил Дениса. Он отдавал себе отчет, что с его способностью прыгать в омут можно легко поставить крест на всех своих распрекрасных замыслах. Поначалу подобное целомудрие давалось тяжко, он признавался, что сильно издергался и намучился, а потом попривык и даже сделал не слишком лестное для нас открытие, что без женщин можно и обойтись.
Но среди тех, кто знал Дениса, столь зоркого наблюдателя не было. Люди поглощены преимущественно постижением собственной особы, которая крайне их занимает, актеры тем более испытывают весьма обостренный к себе интерес. Денис недурно их изучил в годы, которые он назвал «эпохой первого скитальчества». Ибо еще одна глава кончилась и новая глава началась. Денис простился с северным городом, в котором провел почти шесть лет, едва ли не самых трудных и важных.