Поэтому актеры часто кряхтели, он ни на миг не давал им расслабиться. Даже полное слияние с ролью не обещало передышки. Денис уже понял, что чувство самоотречения, которое его посетило, когда он пел в хоре, было кажущимся. Радость рождалась от сознания собственных возможностей, от дразнящего ощущения, что еще один шаг — и я стану другим.
Перечитывая все эти строки, я вижу, что главного я не написала. Из сказанного можно понять, что у Дениса было вдоволь наблюдательности, чтоб подметить то, что выделяет личность, и то, что объединяет массу. Он видел «индивидуальное зернышко» и некий общий стереотип. У него хватало юмора укрупнить и сделать то и другое. Хватало изобретательности столкнуть характер с неожиданным обстоятельством. Но всех этих качеств было бы мало для настоящего достижения. Вы скажете, дело в угле зрения (все сводится к концепции, замечал еще Гёте). Не мне оспаривать мнение титана, это неблагодарная роль, тем более я согласна с вами обоими — свежесть взгляда оправдывает усилия. И все же — насколько я успела понять моих соотечественников — у нас мысли созревают в душе. Сила Дениса крылась в его уязвимости, именно она сообщала его лиризму ту дрожь, ту боль, которые неизменно вызывали ответную волну.
И когда зашумели лес и море и прилетела жар-птица клевать пшеницу — девушка с алым пером в кудрях, почти девочка, такая хрупкая, что, кажется, дунь — и вновь улетит, — сюжет непостижимым образом вдруг отошел на второй план. Внезапно всем становилось ясно, что это хрупкое существо на краткий миг явилось в мир обжечь его мечтой о несбыточном, чтобы исчезнуть и — навсегда.
Наступил конь копытом на ее крыло, повязали жар-птицу — и к царю. Тут коротышка и вовсе стал медоточив:
«Коли ты жар-птицу достал, достань же мне невесту, Василису-царевну. Она там, за тридевять земель, на самом краю света, где восходит красное солнышко. Достанешь — златом-серебром награжу, а не достанешь — то мой меч, твоя голова с плеч!»
И вновь стрелец-молодец, обливаясь горькими слезами, отправился к своему богатырскому коню.
«О чем плачешь, хозяин?» — спросил конь, неприметно вздохнув.
«Царь приказал Василису-царевну добыть», — рыдая, простонал молодец.
Конь только гривой повел:
«Эх, каши бы тебе из березы, чуть что — так в слезы. Не плачь, не тужи, сердца не береди. Это еще не беда, беда впереди!»
Успокоив таким образом своего храбреца, велел конь попросить у царя палатку с золотой маковкой да разных припасов, и напитков.
Пора и в путь. И вновь над ширмой взлетел конь с богатырским хвостом, а на нем робкий авантюрист со своими приглаженными волосенками. Это выглядело весьма забавно, но вот тут настроение и сменилось. Только что все вокруг улыбались, и вдруг повеяло чем-то другим. Запели и задвигались девушки, заиграли гусляр с рожечником, раздался дробный цокот копыт, а там неожиданно запел и стрелец — будто дальняя дорога ударила по уснувшей струне, и та встрепенулась.
В бумагах Дениса я обнаружила вариант этой стрельцовой песенки. Поначалу текст был весьма озорным: «Кто крестится, кто молится, кто в пекло норовит. И хочется, и колется, и матерь не велит». Денис говорил, что слова ему нравились, и он не сразу от них отказался. И все-таки вариант был отвергнут. Это был д р у г о й тон, д р у г о й стиль, д р у г о й юмор. Тут самое время сказать о том, что отношение Дениса к юмору было вовсе не однозначным. Он высоко его ценил, в особенности его оптическую способность увеличивать изображение. Но он его и опасался. И прежде всего — его коварного свойства всегда выходить на первый план и занимать главное место.
В этом случае юмор становился разрушительным не только для выбранной мишени, но и для всего произведения, — он делал его и проще и площе.
Оно и понятно, в известном смысле смех предшествует отчуждению, а конечная цель художника — соучастие. Он его сам предлагает, и он его требует взамен.
Впрочем, нам еще, бесспорно, придется поговорить о ликах юмора. Он смягчает боль, и он же ее порождает, он проясняет смысл и обнаруживает бессмыслицу. Порою и сам ее творит. Он сталкивает добро и зло в тот миг, когда они ближе всего друг другу.
Денис перебрал много песен, не сочиненных, а записанных, и песня стрельца зазвучала совсем по-другому: «То не пыль в поле запылилась, это сиротинушка едет. Свищет соловей по подлесью, горе сиротинушку ищет…»
Молодец испытывал к себе жалость, все было грозно и враждебно, даже соловьиный свист звучал для него зловеще. Он пел, девушки подхватили, куда подевалась их веселость, стала она гаснуть и в зале. Эта песнь с ее протяжной тоской была в устах стрельца неожиданной и оттого производила, с одной стороны, впечатление комическое, с другой — странным образом рождала тревогу.