Вот этот заговор: «Не бойся ни грома, ни тучи, ни смерти неминучей, ни беды незрячей, ни воды горячей». В тексте сказки я его не нашла (как, впрочем, и многого другого), тем не менее он мне очень понравился. Я чувствовала, что Денис овладел средой и умеет распорядиться постигнутым. Весь дрожа, вернулся стрелец на помост, стал кланяться в разные стороны, прощаясь с народом. Те, кто недавно его встречал одними восторженными криками, когда он вернулся с похищенной девушкой, перекинутой через седло, теперь без особого огорчения провожали его на верную смерть. Денис говорил мне: тут нет осуждения. Жизнь и смерть ходят рядышком, как добро и зло. В особенности на тех вершинах, куда стрелец возмечтал изовраться. Хотел ли он что сказать — неизвестно, подхватили его рабочие люди — и прямо в котел. Гул прошел по толпе, не каждый день такое увидишь!
Но тут гусляр подмигнул рожечнику, а рожечник кивнул гусляру, один тронул гусли, другой дунул в рожок, и выпорхнули несмелые звуки, словно робко пробуя крылышки. Что-то было в них утреннее, рассветное, «реп-реп», будто позвал коростель, «тэк-террах-так» — точно малиновка откликнулась, и медленно высунулась из котла рука, потом — другая, и во весь рост встал стрелец-молодец, но он иль не он? Куда девались слезливость, угодливость, то упоенность, то отчаянье, — в самом деле, молодец молодцом! И облик стал совсем иной. Не волосенки, уложенные на приказчичий пробор, — шелковистые кудри вьются, уже не смазлив, а просто пригож, а самое непонятное — росту прибавил. Был, верно, тут и некий секрет, да ведь без чуда ни сказки, ни жизни! Народ как ухнет, царевна как ахнет, и надо было видеть царя. Коротышка попросту взвыл от зависти. Смотрел на воскресшего слугу исподлобья, сжимал кулачонки и бормотал:
«Вишь какой, похитрее лиса. Ну, мой черед! Пожди, Василиса…»
А потом завопил во всю мочь:
«Господи боже, милостив буди! Дров подбросьте, рабочие люди!»
И полез сдуру в воду. А те рады стараться, такой огонь развели, что он тут же сварился. («Не иди чужой дорожкой, — записал Денис. — Чужая удача не твоя».) Так сварился царь, а на его место выбрали стрельца-молодца.
Ох и голосили:
«Стрельца желаем! Стрельца в цари! Хотим стрельца!»
Стрелец покланялся во все стороны и тут же объявил, что женится на Василисе. Народ этот его выбор одобрил.
«Женись на Василисе! Женись! Пусть Василиса будет царицей».
Надели на них венцы, и началась свадьба. Денис ее поставил буйно и звонко, — веселье было таким искренним, будто и не было недавней казни. Все рядышком, повторял Денис, искусство родится на этих стыках, на пересечениях света и тени, а жизнь так уж на них щедра. Впрочем, он хитро улыбался и говорил: стрелец-то п р е о б р а з и л с я. Если ты не безнадежный злодей, возможность всегда существует.
Предполагаю, что эта свадьба стала репетицией другой, той, что Денис поставил в «Дороженьке». Естественно, она была не столь яростна, не так самозабвенна, как та. Спектакль, что ни говори, был сдан как детский, и если не дышал целомудрием, то все же не переходил границ. Здесь не было того исступления, с которым жених и невеста в «Дороженьке» так очевидно ждали встречи. И все же Денис не был бы Денисом, если бы не прошла ненароком тень Эроса. Даже Фрадкин что-то почувствовал.
— Ничего не попишешь, — лукавил Денис, — сказка откровенней, ибо чище. Она не бесстыдна, она не знает стыда, это совсем другое дело. Ей просто незачем его знать.
Возможно, что это и так, но я знала, что кроме сказки был еще сам Денис, для которого самым ругательным словом было слово «бесполый».
Но вернемся на сцену. Странное дело! Чем веселее шумела свадьба, тем явственней было одиночество богатырского коня. Он точно физически ощущал свою позабытость и ненужность. И когда глуше стала музыка и тише пляс, отчетливо прозвучал его голос, и сколько было в нем желчи, обиды, издевки над самим собой:
«Еще не беда, беда впереди, лучше сам на себя погляди. Слишком ты, конь-богатырь, вальяжен, слишком важен да авантажен. Довольно ходить богатырским конем, становись коньком-горбунком. Твое же конское дело — горбатиться, пора в путь-дорожку, тебя тут не хватятся. Спеши к Ивану. Он дожидается. И не горюй, все повторяется, — будешь по свету с ним скитаться, будет и он в кипятке купаться, ему сойдет, царю не сойдет, все повторится да и пройдет. Что ни случится, знай тверди: еще не беда, беда впереди».
И все, согласно кивнув, чуть слышно сказали:
«Еще не беда, беда впереди…»